Сборники
Анна Андреевна АхматоваЛюбовь (Сборник стихов "Вечер" 1912г.)
То змейкой, свернувшись клубком,
У самого сердца колдует,
То целые дни голубком
На белом окошке воркует,

То в инее ярком блеснет,
Почудится в дреме левкоя...
Но верно и тайно ведет
От радости и от покоя.

Умеет так сладко рыдать
В молитве тоскующей скрипки,
И страшно ее угадать
В еще незнакомой улыбке.
Анна Андреевна АхматоваКоморово

Дружба и тесное общение с Гитовичами, Берггольц, Македоновым, а в Москве — с Э. Г. Герштейн, М. С. Петровых и особенно с Ардовыми и Чуковскими, заказы на переводы способствовали изменению микроклимата вокруг Ахматовой. Постепенно лёд отчуждения вокруг неё начинал таять. Росло число людей, готовых поддержать не только по-житейски в трудную минуту, готовых помочь в чисто литературных делах.Особенно плодотворно это проявилось, когда Анна стала жить в Комарове.

Неказистую дачу, которую выделил ей Литфонд, она ласково и с некоторой иронией называла "будкой".

Это было небогатое жильё. В рабочей комнате стоял узкий длинный стол. Когда Анна Андреевна садилась писать, на него становилась старинная узорчатая фарфоровая чернильница. Рядом — тоже узкий комод, "гроб, поставленный на попа". Он не мог бы остановить внимания. Если бы его не украшали голубые, тоже фарфоровые подсвечники. Дверь в другую комнату была завешана каким-то пёстрым куском ткани. В этой комнате стояла кровать, сколоченная из чердачной двери и матраца, поставленного на несколько кирпичей.

- У меня кровать на кирпичах,- любила говорить Анна Андреевна. — А помните, Пушкина — на березовых поленьях.

На территории дачи было много цветов. Анна Андреевна любила поливать их. А потом художница Валентина Любимова исхитрилась выкопать в саду Фонтанного дома черенки клёнов и посадила их под окнами дачи. Землю для них Анна Андреевна в несколько приёмов принесла из леса. Здесь же, чуть подальше от клумб, свалены корни когда-то срубленных деревьев. Один корень был особенно хорош. Ветер переворачивал его, и казалось, что корень живёт своей особенной жизнью, понять которую было дано тому, кто пристально всматривался. Она любила вечерами посидеть "в саду", а ещё больше — побродить по посёлку. Но одна не решалась. Кто-то из друзей даже прицепил к стене комнаты плакат: "Гости, даже если Анна Андреевна не хочет, всё равно идите с ней гулять!"


По мере сил старался следовать этому лозунгу и Дмитрий Хренков. Обычно он приезжал в Комарово на машине, и Анна Андреевна часто спрашивала его, достаточно ли в баке бензина, что означало, что она хотела куда-нибудь прокатиться. Не раз её и Сильву Соломоновну Гитович Хренков возил на Щучье озеро, спускались они и вниз, на берег залива. Если день выпадал тёплым, Ахматова подолгу сидела на облюбованном камне и зорко всматривалась в очертания недалёкого Кронштадта, словно хотела увидеть что-то очень важное для себя. Ведь в свое время она бывала в Кронштадте, куда возил её Гумилёв.

Автомобильные прогулки совершались и по другим маршрутам. Однажды Ахматова с Хренковым отправились в Рощино. Здесь охотно снимали дачи ленинградцы, сюда по выходным дням текли толпы туристов. Большинство из них направлялись в Лентуловскую рощу — красивейшее заповедное. Здесь ещё по указу Петра І решено было заложить питомник для выращивания строевого леса, так нужного молодому русскому флоту. Роща была заложена уже после его смерти, в 1738 году, и стала в наше время крупнейшим в европейской части страны заповедником сибирских лиственниц. Поэтому рощу назвали Корабельной. Пока деревья подрастали, это место облюбовали многочисленные птицы, и финны назвали рощу Лентуловской (от финского слова "птица"). Бродить по аллеям рощи, спускаться к берегу тихой речушки, греться на солнышке и слушать птичьи концерты было завидным удовольствием. Но и само Рощино, озеро, над которым раскинулся посёлок, тоже притягивали к себе. Однажды, гуляя по Рощино, мы забрели на старое поселковое кладбище над озером. Среди могил можно было гулять словно по музею. Тут были похоронены многие известные русские и финские деятели науки и культуры.

Михаил Дудин одним из первых обратил внимание на красивый чёрный камень, на котором было написано, что здесь лежит Эдит Сёдерган, шведская поэтесса, родившаяся в Петербурге, а умершая от туберкулёза совсем молодой в Финляндии. Тогда мало кто знал стихи Сёдерган, но то, что похоронена она была неподалёку от замечательного русского писателя Леонида Андреева (прах его впоследствии перенесли в некрополь "Литераторские мостки"), способствовало вовлечению Сёдерган в сферу интересов литераторов Ленинграда.

Потом М. Дудин переведёт многие стихи Сёдерган.

Моими друзьями отныне под сенью родных небес
Опять становятся озеро, берег его и лес,

- писала она. Но увы, ни синь небес, ни щедрый лес, ни красивейшее озеро не помогли Сёдерган победить болезнь.

Обо всём этом узнала Анна Андреевна, и она решила обязательно съездить в Рощино. На могилу шведской поэтессы она положила букет полевых цветов. Походила она и по знаменитой роще.


В тот день Анна Андреевна была задумчива и немногословна, а когда возвратилась в Рощино, тотчас ушла в "будку" и не стала обедать у Гитовичей.

Такие автомобильные прогулки Ахматова совершала всё чаще. То возил её по окрестностям Алексей Баталов, то профессор Ленинградского университета О. А. Ладыженская увозила её летом 1964 года поездкой в Выборг. После этой поездки было написано ею стихотворение "В Выборге":

Огромная подводная ступень,
Ведущая в Нептуновы владенья,-
Там стынет Скандинавия, как тень,
Вся — в ослепительном одном виденье.
Безмолвна песня, музыка нема,
Но воздух жжётся их благоуханьем,
И на коленях белая зима
Следит за всем с молитвенным вниманьем.


Она любила открывать не только города, но и укромные мета во всех нами хоженых лесах. Скоро Комаровские сосны станут её собеседниками. И, как в Слепнёве, общение с природой будет вдохновлять её, подсказывать строчки стихов.

Земля, хотя и не родная,
Но памятная навсегда,
И в море нежно-ледяная
И не солёная вода.

На дне песок белее мела,
А воздух пьяный, как вино,
И сосен розовое тело
В закатный час обнажено.

А сам закат в волнах эфира
Такой, что мне не разобрать,
Конец ли дня, конец ли мира,
Иль тайна тайн во мне опять.



Эту тайну она стремилась привнести в каждое своё стихотворение. И не только своё!

Ахматова действительно стала полпредом русской поэзии за рубежом и одновременно первооткрывателем для русского читателя многих иноязычных поэтов, в которых видела единомышленников, от кого принимала эстафету, чтобы нести её дальше. Одной из первых она включилась в переводы китайской классической поэзии. Ей доставляло особую радость протягивать руку поэтам через тысячелетия. Так было и с китайскими классиками, с которыми её познакомил Гитович. Он в числе первых советских поэтов сам стал переводить Цюй Юаня, Ли Бо, Ду Фо и некоторых других. Анна Андреевна обратилась к творчеству знаменитого Цюй Юаня — первого великого поэта Китая (340 — 278 гг. до н.э.). Она перевела "Лисао" ("Скорбь") и заслужила множество добрых отзывов.

Но тут случилось непредвиденное. У Гитовича давно хранился подстрочный перевод поэмы, присланный Н. Т. Федоренко. Он же торопил Александра Ильича, отвечая Федоренко, Гитович писал ему:

"Я, как Вы прекрасно понимаете, готов был бы идти для Анны Андреевны хоть в огонь и воду, а не то чтобы уступить ей "Лисао". Но ваш перевод * остался у меня, и я много раз возвращался к нему и размышлял над этой действительно потрясающей и гениальной поэмой".
Однажды Гитович, роясь в своих бумагах, наткнулся на залежавшийся у него подстрочник, перечитал его и обо всём забыл. Четверо суток он не ел, не пил, занимаясь переводом "Лисао". Только тогда, когда работа была завершена, он вдруг вспомнил, что вступил в соперничество с самой Ахматовой. Но делать было нечего, Гитович отправил жену с машинописным экземпляром перевода и с письмом Анне Андреевне. Он писал:

"Дорогая Анна Андреевна!
Перед Вами письмо величайшего из негодяев современности и вместе с тем счастливейшего из смертных. Он совершил кощунственный по дерзости поступок. Он посмел — после Вас! — перевести "Лисао". Но всё же на то был ряд таких причин, о которых трудно писать, но о которых я расскажу, если буду вновь допущен ко двору моей королевы. Зная мои стихи, Вы поймёте, что здесь нет и тени иронии.
Я посылаю Вам, первооткрывателю "Лисао", свой перевод, и да владеет Вашей душой не презрение прокурора к преступнику, а суровая справедливость судьи...

Как только Ахматова прочла новый перевод знаменитой поэмы, она написала Александру Ильичу:

"Благодарю за великого "Лисао". Перевод очень хорош. Ахматова".
Она слишком высоко ценила Гитовича, чтобы обижаться на него, хотя в будничном общении обижалась на его замечания по поводу только что прочитанных ею стихов. Но обида эта продолжалась до тех пор, пока на бумагу не ложились новые строчки, и тогда она снова шла читать их Александру Ильичу, считая его "поэтом великой дисциплины стиха".


Что и говорить, на первых порах переводы были разновидностью работы, дававшей заработок. В этом нет ничего плохого. Работа, если вкладываешь в неё душу, становится источником радости, делом первостепенной важности.

Неблагоустроенная "будка" на улице Осипенко была очень дорога Ахматовой, ведь именно здесь она написала или окончательно отшлифовала многие стихи, здесь ей работалось легко, а к "будке" были проложены дороги не только со всех концов дачного посёлка, но и из других городов и даже стран.

В Комарове её довольно много и часто рисовала художница Валентина Любимова. Скульптор Василий Астапов делал свои первые наброски ныне широко известного скульптурного портрета Ахматовой. Особенно она ценила усилия Астапова. Ведь краски и карандаши были у Любимовой под руками, а Астапову приходилось возить и носить на себе из города. То, что выходило из-под руки Астапова, нравилось Ахматовой, и как-то она попросила Дмитрия Хренкова (того самого, который возил её в Рощино) поподробнее рассказать ей о судьбе этого художника, всю войну провоевавшего в танке.

Конечно, жизнь в Комарове, с её неналаженным бытом часто влияла на настроение Ахматовой. Но она, хотя сама и не умела обихаживать многочисленных гостей, радовалась тому, что число посетителей будки всё увеличивается. Их она щедро одаривала и вниманием и стихами.

А в последние годы гостей ждал ещё один подарок — рассказы о городе. Конечно, они появлялись не случайно. Анна Андреевна писала о Ленинграде и, как всегда, хотела на слушателях проверить, что и как ей удалось. Это потом, после её смерти, в архиве найдут множество её набросков. Иные представляют собой маленькие новеллы, другие — просто черновики. Книга о "моём городе" исподволь зрела в её сознании.

В 1965 году в Москве Анна Андреевна заболела, её положили в Боткинскую больницу. В том же году Александр Сурков, редактор журнала "Огонёк", поспешил разделить её радость по поводу самого главного для неё события: "От всего сердца поздравляю Вас с тем, что трагический узел судьбы Вашего сына разрублен".В этом же письме Сурков говорил о том, что "вполне созрело время делать книгу Ваших интимных стихов".

Конечно, не забывали Ахматову и другие старые друзья, на плечи которых она привыкла опираться. Важно отметить, что их число росло.

Анна Андреевна Ахматова умерла 5 марта 1966 года в подмосковном санатории. Прощание с нею было долгим, сперва в Москве, потом в Ленинграде, в Никольском соборе и Доме писателя имени Маяковского.


Не забыть тот день, когда многие впервые в жизни вошли под своды Никольского собора, где состоялся, по древнему русскому обычаю, обряд отпевания. Март выдался в том году в Ленинграде промозглым, и, стоя в соборе, невозможно было удержать дрожи. Впрочем, не только от холода. Просто сердце не могло смириться с потерей человека, который вошёл в судьбу многих тысяч людей, чтобы служить примером выдержки, стойкости, веры в предназначение поэзии, в свою великую страну. Людей, стоявших у гроба, было много, хотя в собор могла попасть только малая толика пришедших проститься с Анной Андреевной.

Похоронили А. А. Ахматову, как она того и хотела, на комаровском кладбище. Теперь на её могиле стоит железный крест, выкованный замечательным псковским скульптором Вс. Смирновым, и рядом, на стене укреплён барельеф, сделанный ленинградским мастером А. Игнатьевым. Комаровское кладбище давно стало одним из мемориалов пригородов Ленинграда. Здесь покоятся многие писатели, учёные, художники. Во все времена года сюда приходят люди.

Через три дня после смерти Анны Андреевны Твардовскому пришлось написать об Ахматовой. Пришлось, потому что испытывал к ней огромный интерес, поддерживаемый желанием написать о ней, как о поэте. Александр Трифонович всегда неохотно брался за разного рода очерки и статьи. Но об Ахматовой он мечтал написать так, как ни один другой автор до него.

Твардовский опубликовал в "Известиях" статью "Достоинство таланта". Он подчеркнул, что характерные черты поэтического мастерства Анны Ахматовой определяются высоким нравственным кодексом.

"Для старой, изнурённой болезнями женщины Анны Андреевны "Бег времени" окончен. Для её чистой и внятной, живо откликающейся в людских сердцах поэзии — долгий путь вместе с "Бегом времени!"

Александр Трифонович вспомнил хорошо известные строчки Ахматовой:

Забудут? — вот чем удивили!
Меня забывали сто раз,
Сто раз я лежала в могиле,
Где, может быть, я и сейчас.
А муза и глохла и слепла,
В земле итлевала зерном,
Чтоб после, как Феникс из пепла,
В эфире восстать голубом
Анна Андреевна АхматоваЦарское село

Где-то в 1893 -1894 годах в Царское село приехал отставной инженер-механик А.Горенко с женой и дочерью Анной. Они поселились на Привокзальной площади в доме Шухардиной, на углу Широкой улицы (по правой стороне, если идти от вокзала) и Безымянного переулка. Царскосельская женская гимназия (архитектор А.Б.Бах 1910-1912), в которой училась Ахматова, находилась рядом с Гостиным двором, на Леонтьевской улице. Сейчас в этом доме размещается детская музыкальная школа города Пушкина и вечерняя школа общего музыкального образования.

Из "Автобиографии" Анны Ахматовой: "Училась я в Царскосельской женской гимназии. Сначала плохо, потом гораздо лучше, но всегда неохотно".

Напротив гимназии, в угловом доме на Леонтьевской, находилась кондитерская -"источник самых сладких (в буквальном смысле этого слова) воспоминаний".

В гимназии Ахматова встретила одну из своих самых задушевных подруг — Веру Сергеевну Срезневскую. Здесь она могла встретить и юного Николая Гумилева, учившегося в o Царскосельской мужской классической гимназии, но бывавшего и в женской. 24 декабря 1902 года общие друзья познакомили Гумилева с гимназисткой Анной Горенко, будущим поэтом Анной Ахматовой. Весной 1904 года Гумилев признается ей в любви.


Вспоминает Вера Срезневская:
"Анне он не понравился — вероятно, в этом возрасте девушкам нравятся разочарованные молодые люди старше 25 лет... (Гумилеву было 18). Но уже тогда Гумилев не любил отступать перед неудачами. Мы часто принимались его изводить: зная, что Коля терпеть не может немецкого языка, мы начинали читать вслух длиннейшие немецкие стихи. Бедный Коля терпеливо, стоически слушал всю дорогу и все-таки доходил с нами до дому".

Однако позже, Ахматова призналась:
"У меня есть около 15 стихотворений, которые я никому не решусь показать, это детские стихи. Я написала, когда мне было 13-14 лет. Все они посвящены Гумилеву".


Гумилев и Ахматова обвенчались 25 апреля 1910 года. Проведя медовый месяц в Париже, они вернулись и вместе с родителями Гумилева поселились в доме Григорьевского (дом не сохранился).

Вскоре Гумилев уехал на поиски приключений в Африку. После возвращения Гумилева из Африки в 1911, году супруги вместе с овдовевшей матерью Николая переехали в дом № 63 на Малой улице, почти напротив мужской гимназии (ныне шоссе Революции 53)

В 1912 году вышел первый сборник Анны Ахматовой "Вечер". В него вошли несколько "царскосельских" стихотворений. Среди них глубоко личное ("По аллее проводят лошадок...").

По аллее проводят лошадок.
Длинны волны расчесанных грив.
О, пленительный город загадок,
Я печальна, тебя полюбив.

Странно вспомнить: душа тосковала,
Задыхалась в предсмертном бреду.
А теперь я игрушечной стала,
Как мой розовый друг какаду.

Грудь предчувствием боли не сжата,
Если хочешь, в глаза погляди.
Не люблю только час пред закатом,
Ветер с моря и слово "уйди".

1 октября 1912 года родился сын Ахматовой и Гумилева — Лев Гумилев. Гумилевы стали знамениты. В те годы Николай Гумилев создает свое поэтическое течение — Акмеизм. Супруги проводили дни в Петербурге в литературных объединениях и возвращались домой заполночь, а иногда и под утро.

В конце сентября 1914 года с началом Первой мировой войны, Гумилев был назначен в маршевый эскадрон лейб-гвардии, получив боевого коня, отправился на передовую к границе с восточной Пруссией. Анна Андреевна осталась в доме на Малой улице.
Эдуард Аркадьевич Асадов (1923-2004)Родине
Родине

(Лирический монолог)

Как жаль- мне. что гордые наши слова
"Держава", "Родина" и "Отчизна"
Порою затерты, звенят едва
В простом словаре повседневной жизни.

Я этой болтливостью не грешил.
Шагая по жизни путем солдата,
Я просто с рожденья тебя любил
Застенчиво, тихо и очень свято.

Какой ты была для меня всегда?
Наверное, в разное время разной.
Да, именно разною, как когда,
Но вечно моей и всегда прекрасной!

В каких-нибудь пять босоногих лет
Мир - это улочка, мяч футбольный,
Сабля, да синий змей треугольный,
Да голубь, вспарывающий рассвет.

И если б тогда у меня примерно
Спросили: какой представляю я
Родину? Я бы сказал, наверно:
- Она такая, как мама моя!

А после я видел тебя иною,
В свисте метельных уральских дней,
Тоненькой, строгой, с большой косою -
Первой учительницей моей.

Жизнь открывалась почти как -
в сказке, Где с каждой минутой иная ширь,
Когда я шел за твоей указкой
Все выше и дальше в громадный мир!

Случись, рассержу я тебя порою -
Ты, пожурив, улыбнешься вдруг
И скажешь, мой чуб потрепав рукою:
- Ну ладно. Давай выправляйся, друг!

А помнишь встречу в краю таежном,
Когда, заблудившись, почти без сил,
Я сел на старый сухой валежник
И обреченно глаза прикрыл?

Сочувственно кедры вокруг шумели,
Стрекозы судачили с мошкарой:
- Отстал от ребячьей грибной артели...
Жалко... Совсем еще молодой!

И тут, будто с суриковской картины,
Светясь от собственной красоты,
Шагнула ты, чуть отведя кусты,
С корзинкою, алою от малины.

Взглянула и все уже поняла:
- Ты городской?.. Ну дак что ж, бывает...
У нас и свои-то, глядишь, плутают,
Пойдем-ка!-И руку мне подала.

И, сев на разъезде в гремящий поезд,
Хмельной от хлеба и молока,
Я долго видел издалека
Тебя, стоящей в заре по пояс...

Кто ты, пришедшая мне помочь?
Мне и теперь разобраться сложно:
Была ты и впрямь лесникова дочь
Или "хозяйка" лесов таежных?

А впрочем, в каком бы я ни был краю
И как бы ни ждл и сейчас, и прежде,
Я всюду, я сразу тебя узнаю -
Голос твой, руки, улыбку твою,
В какой ни явилась бы ты одежде!

Помню тебя и совсем иной.
В дымное время, в лихие грозы,
Когда завыли над головой
Чужие черные бомбовозы!

О, как же был горестен и суров
Твой образ, высоким гневом объятый,
Когда ты смотрела на нас с плакатов
С винтовкой и флагом в дыму боев!

И, встав против самого злого зла,
Я шел, ощущая двойную силу:
Отвагу, которую ты дала,
И веру, которую ты вселила.

А помнишь, как встретились мы с тобой,
Солдатской матерью, чуть усталой,
Холодным вечером подо Мгой,
Где в поле солому ты скирдовала.

Смуглая, в желтой сухой пыли,
Ты, распрямившись, на миг застыла,
Затем поклонилась до самой земли
И тихо наш поезд перекрестила...

О, сколько же, сколько ты мне потом
Встречалась в селах и городищах -
Вдовой, угощавшей ржаным ломтем,
Крестьянкой, застывшей над пепелищем...

Я голос твой слышал средь всех тревог,
В затишье и в самом разгаре боя.
И что бы я вынес? И что бы смог?
Когда бы не ты за моей спиною!

А в час, когда, вскинут столбом огня,
Упал я на грани весны и лета,
Ты сразу пришла. Ты нашла меня.
Даже в бреду я почуял это...

И тут, у гибели на краю,
Ты тихо шинелью меня укрыла
И на колени к себе положила
Голову раненую мою.

Давно это было или вчера?
Как звали тебя: Антонида? Алла?
Имени нету. Оно пропало.
Помню лишь - плакала медсестра.
Сидела, плакала и бинтовала...

Но слезы не слабость. Когда гроза
Летит над землей в орудийном гуле.
Отчизна, любая твоя слеза
Врагу отольется штыком и пулей!

Но вот свершилось! Пропели горны!
И вновь сверкнула голубизна,
И улыбнулась ты в мир просторный,
А возле ног твоих птицей чеоной
Лежала замершая война!

Так и стояла ты: в гуле маршей,
В цветах после бед и дорог крутых,
Под взглядом всех наций рукоплескавших -
Мать двадцати миллионов павших
В объятьях двухсот миллионов живых!

Мчатся года, как стремнина быстрая...
Родина? Трепетный гром соловья!
Росистая, солнечная, смолистая,
От вьюг и берез белоснежно чистая,
Счастье мое и любовь моя!

Ступив мальчуганом на твой порог,
Я верил, искал, наступал, сражался.
Прости, если сделал не все, что мог,
Прости, если в чем-нибудь ошибался!

Возможно, что, вечно душой горя
И никогда не живя бесстрастно,
Кого-то когда-то обидел зря,
А где-то кого-то простил напрасно.

Но пред тобой никогда, нигде,-
И это, поверь, не пустая фраза!
- Ни в споре, ни в радости, ни в беде
Не погрешил, не схитрил ни разу!

Пусть редко стихи о тебе пишу
И не трублю о тебе в газете
Я каждым дыханьем тебе служу
И каждой строкою тебе служу,
Иначе зачем бы и жил на свете!

И если ты спросишь меня сердечно,
Взглянув на прожитые года:
- Был ты несчастлив? - отвечу: - Да!
- Знал ли ты счастье? - скажу: - Конечно!

А коли спросишь меня сурово:
- Ответь мне: а беды, что ты сносил,
Ради меня пережил бы снова?
- Да! - я скажу тебе. - Пережил!

- Да! - я отвечу. - Ведь если взять
Ради тебя даже злей напасти,
Без тени рисовки могу сказать:
Это одно уже будет счастьем!

Когда же ты скажешь мне в третий раз:
- Ответь без всякого колебанья:
Какую просьбу или желанье
Хотел бы ты высказать в смертный час? -

И я отвечу: - В грядущей мгле
Скажи поколеньям иного века:
Пусть никогда человек в человека
Ни разу не выстрелит на земле!

Прошу: словно в пору мальчишьих лет,
Коснись меня доброй своей рукою.
Нет, нет, я не плачу... Ну что ты, нет...
Просто я счастлив, что я с тобою...

Еще передай, разговор итожа,
Тем, кто потом в эту жизнь придут,
Пусть так они тебя берегут,
Как я. Даже лучше, чем я, быть может.

Пускай, по-своему жизнь кроя,
Верят тебе они непреложно.
И вот последняя просьба моя?
Пускай они любят тебя, как я,
А больше любить уже невозможно!
Эдуард Аркадьевич Асадов (1923-2004)Орел
Орел

Царем пернатых мир его зовет.
И он как будто это понимает:
Всех смелостью и силой поражает
И выше туч вздымает свой полет.

О, сколько раз пыталось воронье,
Усевшись на приличном отдаленье,
Бросать с ревнивой ненавистью тени
На гордое орлиное житье.

За что он славу издавна имеет?
С чего ему почтение и честь?
Ни тайной долголетья не владеет,
Ни каркать по-вороньи не умеет,
Ни даже просто падали не ест!

И пусть он как угодно прозывается,
Но если поразмыслить похитрей,
То чем он от вороны отличается?
Ну разве что крупнее да сильней!

И как понять тупому воронью,
Что сердце у орла, не зная страха,
Сражается до гибели, до праха
С любым врагом в родном своем краю,

И разве может походить на них
Тот, кто, зенит крылами разрезая,
Способен в мире среди всех живых
Один смотреть на солнце не мигая!
Эдуард Аркадьевич Асадов (1923-2004)Стихи о рыжей дворняге
Стихи о рыжей дворняге

Хозяин погладил рукою
Лохматую рыжую спину:
- Прощай, брат! Хоть жаль мне, не скрою,
Но все же тебя я покину.

Швырнул под скамейку ошейник
И скрылся под гулким навесом,
Где пестрый людской муравейник
Вливался в вагоны экспресса.

Собака не взвыла ни разу.
И лишь за знакомой спиною
Следили два карие глаза
С почти человечьей тоскою.

Старик у вокзального входа
Сказал:- Что? Оставлен, бедняга?
Эх, будь ты хорошей породы...
А то ведь простая дворняга!

Огонь над трубой заметался,
Взревел паровоз что есть мочи,
На месте, как бык, потоптался
И ринулся в непогодь ночи.

В вагонах, забыв передряги,
Курили, смеялись, дремали...
Тут, видно, о рыжей дворняге
Не думали, не вспоминали.

Не ведал хозяин, что где-то
По шпалам, из сил выбиваясь,
За красным мелькающим светом
Собака бежит задыхаясь!

Споткнувшись, кидается снова,
В кровь лапы о камни разбиты,
Что выпрыгнуть сердце готово
Наружу из пасти раскрытой!

Не ведал хозяин, что силы
Вдруг разом оставили тело,
И, стукнувшись лбом о перила,
Собака под мост полетела...

Труп волны снесли под коряги...
Старик! Ты не знаешь природы:
Ведь может быть тело дворняги,
А сердце - чистейшей породы!
Эдуард Аркадьевич Асадов (1923-2004)Падает снег
Падает снег

Падает снег, падает снег -
Тысячи белых ежат...
А по дороге идет человек,
И губы его дрожат.

Мороз под шагами хрустит, как соль,
Лицо человека - обида и боль,
В зрачках два черных тревожных флажка
Выбросила тоска.

Измена? Мечты ли разбитой звон?
Друг ли с подлой душой?
Знает об этом только он
Да кто-то еще другой.

Случись катастрофа, пожар, беда -
Звонки тишину встревожат.
У нас милиция есть всегда
И "Скорая помощь" тоже.

А если просто: падает снег
И тормоза не визжат,
А если просто идет человек
И губы его дрожат?

А если в глазах у него тоска -
Два горьких черных флажка?
Какие звонки и сигналы есть,
Чтоб подали людям весть?!

И разве тут может в расчет идти
Какой-то там этикет,
Удобно иль нет к нему подойти,
Знаком ты с ним или нет?

Падает снег, падает снег,
По стеклам шуршит узорным.
А сквозь метель идет человек,
И снег ему кажется черным...

И если встретишь его в пути,
Пусть вздрогнет в душе звонок,
Рванись к нему сквозь людской поток.
Останови! Подойди!