2
5
Авторы
Николай Углов
Ссылка на эту страницу:
http://russianpoetry.ru/users/CHEGARKA
Пригласи друга:
http://russianpoetry.ru/ref/6911
Любимая музыка:Не указано
Вэб-сайт:Не указано
Образование:Высшее
Кто:Автор
О себеЧлен СЖ – уд.№ 48964 и СП РФ – уд.№1709). 2013г.- карточка МСЖ (уд. ВА – 24499). Опубликовал более 2000 статей в газетах. Издал небольшим тиражом книги «Детство в Сибири» (430 стр.), «Сибирские рассказы» (220стр.), «Годы в шиповках» (рассказы – 240 стр.), «Публицистика» (статьи – 300 стр.), "Путешествия"-185 стр. Номинант и финалист премии «Писатель года 2013, 2014 и 2015», «Наследие 2015».
В Германском международном литературном конкурсе русскоязычных авторов "Лучшая книга 2016" Россия (финалист Николай Углов "Детство в ГУЛАГе") - участвовало 800 авторов из 20 стран мира.
Сборники пользователя
Фотографии пользователя
Стена пользователя
Николай Углов, 9 октября 2018:
Незабываемые  детдомовские  годы!
                               Отрывок из романа «Годы безвременья»
Яндекс   Николай Углов  ЛитРес, Амазон, Озон, а также моб. прилож. тел.
Четыре года я провёл с братом Шуркой в детдоме в глухом сибирском селе. Наступало первое лето.  Зеленый ковёр трав и деревьев  так и прыскали в глаза своей свежестью!  Всё цвело.
Детдом нам понравился сразу. Его порядки, дисциплина, много друзей и товарищей – всё было  интересно. Утром по команде вскакиваем с чистой постели на деревянный выскобленный пол, выбегаем на зарядку в зал, а по теплу  во двор, затем умываемся, прибираем постели, строимся в колонны по группам и с песней в столовую.  Ефимия  Лукушина - наш воспитатель.  Бойкая, рыжеволосая, всегда весёлая, кричит:
    - Дети, по ранжиру становись в колонну! Шагом марш!  Запеваем! Дети, все дружно подтягивайте!
  И начинает громко и задорно:
       -  Ой, при  лужке, лужке, лужке – на широком поле.
        При  знакомом  табуне – конь  гулял  по воле.
Всем сразу становится весело. Мы возбуждаемся, громко поём про то, как «красна девка встала,  сон свой рассказала, правой ручкой  обняла и поцеловала».  Надо ли говорить, как я полюбил русские песни, которые разучивали мы с воспитательницей! Разгорячённые песней, весёлые, мы по команде садимся за длинные  рубленые столы и начинаем уплетать вареную свёклу, обваленную в жареной ржаной муке с подливой. Затем следует  сладкий чай.  
После завтрака наш инструктор по труду Шмаков и воспитатели  распределяют всем обязанности. Часть старших отправляют  на кухню к поварам помогать убирать, мыть посуду, чистить картошку, дрова пилить – колоть и т. д.
Летом младшие дети круглыми днями были на спортплощадке. Ну, а все остальные отправлялись на работы в приусадебном участке, где на грядках выращивали  овощи для себя. Позже стали выезжать на сенокос. Для двух быков и лошади надо было накосить 120 центнеров  сена.
Покосы были на  Уголках -  в  девяти километрах от села (ранее там был хутор). Для старших воспитанников  сделали на колхозной  кузне  маленькие литовки, а  остальные переворачивали, гребли, метали в копны сено.
Осенью весь  детдом - от  мала до велика, работал на колхоз. Собирали колоски ржи на полях,  дёргали лён, турнепс, свёклу и брюкву, копали и собирали картошку,  горох, сгребали и грузили  солому. Трудовое воспитание вошло в нашу детдомовскую  жизнь  с первых дней. Ну, а зимой все учились, занимались в кружках по  труду, рисованию, пению, танцах и в художественной самодеятельности.
Вечером перед отбоем  в зале проводилась линейка. Выстраивались все отряды, проводилась перекличка лично самим директором.
  Мама работала прачкой в детдоме, обстирывая 200 человек. Мы ежедневно забегали к матери в прачечную, провалившуюся  до окон  от ветхости избу. В прачечной сыро, грязно, темно, копоть на стенах, всё в дыму, пару. В ванне на ребристой алюминиевой доске  водой с чёрным мылом целыми днями  мать ширкала  бельё, стирая до крови пальцы на руках. Затем сушила его на верёвках во дворе и гладила паровым утюгом.
Как – то мать встретила меня встревожено и со слезами:
    - Коля, сегодня ночью меня чуть не задушил домовой!
    - Как это?
    - Легла поздно ночью, много было стирки. Перед тем, как ложиться, вышла на улицу. Ти - и - хо в деревне, даже собаки не лают. Только полная луна ярко светит, бледно - бледно всё вокруг…  И так что – то жутко стало мне от этой луны. Вошла назад, в сенцах крючок накинула,  и только дверь в прачечную открыла – вдруг как загремит таз с печки! Затряслась, испугалась я сильно – с чего это он упал? Никого же не было! Кошку я не держу, кто бы это мог таз уронить? Потушила лампаду и быстрей на лавку – постель у печи. Накрылась с головой старой дохой. Лежу, дрожу и вроде стала засыпать. И вдруг явственно слышу, кто-то спрыгнул босиком с печки. Мне жутко -  страшно кричать, не кричать? Ой, боже мой, шаги. Ти – и – хо идёт ко мне. Вот уже близко… дыхание, медленно ложится рядом, легонько отталкивая меня. Сковало всю, оцепенела от страха, а руки волосатые, холодные тянутся к горлу и сжимают, сжимают всё сильнее… Заорала, закричала  я  и  сверхъестественным усилием сбросила огромную тяжесть домового… Исчез он, и только за печкой раздалось – КХУУУУ! Проснулась я, зажгла  лампадку, трясусь, оделась и убежала из прачечной ночевать к подруге. Колечка! Что же делать? Я теперь боюсь здесь ночевать…
Я, как мог, стал утешать мать, а сам опасливо поглядывал на печь:
    - Мама!  Да это тебе, может, приснилось. И вот что я слышал от местных. Домовых и леших  в лесу здесь, правда, хватает. Бояться их не надо - они в каждом доме живут. И вот, если он пристаёт к тебе, надо спросить – к худу или к добру ты здесь, дедушка?
Как-то мы, размечтавшись,  небольшой компанией решили бежать из детдома. Стемнело. Все собрались у прачечной, вышли за деревню, обошли пруд и с обратной стороны детского дома, стараясь не ломать камыш, гуськом  вышли на сухой островок – пятачок в камышах, который присмотрели ранее. Было необычайно тепло, тонко звенели комары, но нам было не до них, мы радовались свободе. Нарвали камыша, зарылись в него и всю ночь проговорили обо всём, глядя на яркие звёзды в небе. Талик Нестеров философствовал:
    -  Видели, как у магазина гуляют фронтовики? Целыми днями пьют, ругаются, дерутся, а потом обнимаются. Я слышал, один говорит, что война в  Германии и  Японии не закончилась. Там против наших воюют  бендеровцы - лесные люди  и какие – то харакеристы, что ли, привязанные цепями. Давайте в следующий раз накопим больше припасов и убежим на войну помогать нашим?
Мы все дружно поддержали его. Жизнь была прекрасна – она только начиналась! Мы мечтали, строили планы, было удивительно хорошо, мы клялись в вечной дружбе и верности! Где-то рядом ухал филин, тонко бормотала  сплюшка, на воде слышны были постоянные всплёски – это щука гонялась за карасями. Под утро мы уснули. Только к середине дня мы услышали, как ищут нас, кричат вдалеке и даже стреляют из ружья. Так мы прожили два дня, а на третий, когда кончились наши немудрящие припасы, мы вышли на расправу к «дирику» Микрюкову. Он  просто неиствовал, собрав весь детдом на экстренную линейку:
    - Хулиганьё!  Ишь, что удумали! Как вам не совестно смотреть в глаза товарищей, которые два дня искали вас? Всех четверых в карцер! Без ужина!  Завтра всех на Уголки! Лишаю  ежемесячной конфеты!
Это было уж слишком! Мы окончательно невзлюбили Микрюкова.  О конфете мы все много говорили, мечтали, когда подойдёт первое число месяца. На торжественной линейке каждому воспитаннику вручали эту блестящую, крупную – весом 100 грамм  конфету в обёртке из  хрустящей, жёлтой, с переливом, бумаге. Твёрдая, сладкая до изнеможения,  коричневая конфета – и вдруг лишиться такого удовольствия?
Хмурые, угрюмые мы на телеге приехали на следующий день на Уголки. Поразила высокая, выше нашего роста трава. Красота неописуемая! Уйма цветов, гудят пчёлы, шмели, воздух напоен ароматом подсыхающего сена. Поляны и лес чередуются и уходят к горизонту. Всеми листьями шумит осинник. Лакомимся  черёмухой, кислицей и уже поспевающей малиной. Спим в огромном шалаше – стоге сена, готовим обеды на костре, носим воду из ручья, помогаем мыть посуду, убирать, ворошим, переворачиваем сено.
Мне шёл девятый год и, наконец, с опозданием,  я пошёл в первый класс! С этого дня в мою жизнь надолго – на семь лет, вошла первая моя учительница  Ольга Федосеевна  Афанасьева. Круглолицая,  полненькая, с необычайно добрыми глазами, в неизменном сером, в полоску костюме. Первые четыре класса она преподавала  практически  все предметы:  учила писать, читать, рисовать, учила арифметике и чистописанию, учила жизни, открывала  глаза в необъятный мир.
Обычный школьный день первого класса…  Чистописание. Сидим, высунув  язычки, трудимся – выводим палочки, затем крючочки, а в завершение, через три месяца, первые буквы.  Ольга Федосеевна ходит между рядами, заглядывает каждому в тетрадь и монотонно приговаривает:
    - Ровнее, ровнее. Не забывайте про наклон палочек. Углов!  У тебя крючки  слишком большие!  Вспомни свой крючок на удочке!   Дети! Не спешите! Помните, что сейчас закладываются основы вашего письма. Будете неряшливы, и почерк будет у вас всю жизнь корявый!
А уже через три, четыре месяца другой разговор:
     - Правильное чистописание – залог успеха в жизни! Сегодня начинаем писать буквы и слоги, изменяя нажим пера. Посмотрите на образец! Видите, как красиво написана фраза!   В  начале буквы  и в конце - потоньше, т. е. волокнистая линия,  а серединка толстая – будете нажимать сильнее  перо.
И опять месяца два учительница  заботливо  учит нас:
    - Нажим,  волокнистая!  Нажим, волокнистая!
Именно с этих первых уроков  практически у  всех учеников, в конце концов, получился красивый почерк. Учёба давалась мне легко - я был в отличниках без  особого труда. Ко мне Ольга Федосеевна, мне кажется, благоволила больше всех! Выделяла, постоянно хвалила, впоследствии назначила председателем Совета отрядов пионеров. Кстати, запомнилось, как нас принимали в пионеры. Хором выучили:
    - Как повяжут галстук,  береги его!
     Он ведь с красным знаменем  цвета одного!
Помню до сих пор торжественные сборы, дробь барабанов. Ольга Федосеевна командует:
    - Звеньевым! Сдать рапорта председателю!
Звеньевые  подходят ко мне по очереди и коротко докладывают свои рапорта (сколько пионеров в отряде, нет ли происшествий, больных, отличников и отстающих и т. д.):
    - Рапорт сдал!  
Отвечаю:  
- Рапорт принял!
Я с поднятой рукой в пионерском приветствии, чеканя шаг, на виду отрядов иду к любимой учительнице и, задыхаясь от восторга и волнения, докладываю  сводный рапорт. Легко и быстро научившись читать, я очень полюбил книги  и  постоянно бегал в детдомовскую библиотеку. Ольга Федосеевна всегда на уроке литературы заставляла всех по очереди читать небольшие абзацы из произведений русских писателей, но больше всех доверяла мне, т. к. я научился читать с выражением. Мне нравилось, что весь класс, притихнув, слушает моё чтение и от волнения мой голос звенел.
Жизнь в детдоме кипела, бурлила. Подъём, зарядка, умывание холодной водой во дворе из трубы, в которой сделаны самодельные соски – краны.  Затем санитарный осмотр, где придирчивые дежурные девчонки обязательно проверят заправку постелей и заставят переделать, если сделано неряшливо. Затем проверят и самого – как одежда, обувь, ногти, стрижка. Перед входом в столовую ещё раз покажи руки ладошками вверх и вниз. В столовой  тоже не шуми, не кричи, а то выгонят и будешь голодный до обеда. Порции очень маленькие, а так ещё хочется  свеклы, обжаренной в  чёрной муке или макарон на маргарине. Затем учёба, а после занятий обязательный общий хор. Потом  обед,  зимой «мёртвый час», два часа труда и перед ужином личное время – самое долгожданное, когда можно было  исчезнуть от  воспитателей во главе  с  вездесущим директором.
И вот в спортзале, рядом со сценой поставили большую, до потолка,  ёлку. На зелёных иголках все дружно вешали игрушки, изготовленные самими воспитанниками – разрисованные пустые куриные яйца, шишки – человечки, птички, ёжики, картинки из картона, цветные бумажные гирлянды колечек, тряпичные куклы и рыбки, красную морковку и калину, избушки из спичек и бересты, льняные снежинки. Все выступающие в самодельных масках. На сцене читают по очереди стихи и монологи, под гармошку поют песни соло и группами, танцуют и затем ставят небольшой спектакль. В перерывах Дед  Мороз со Снегурочкой достают из мешка почту и зачитывают вслух поздравления учителям, воспитателям, отличникам, передовикам труда. Затем начинается карнавал – хоровод вокруг ёлки. За окнами воет пурга, в зале тесно, коптят шесть керосиновых ламп, душно, но всем очень весело! Ложимся поздно, встаём позже  обычного, весь день разговоры о празднике. А на следующий вечер опять чудо – впервые в жизни смотрю кино!  Ёлка и кино – всё это новое и необыкновенное! Как прекрасна всё же жизнь!
Крутили  какой – то движок до изнеможения два дня старшеклассники  вручную, меняясь поочерёдно, а на белой простыне, натянутой на стене, лихой  Чапай скакал с саблей в руках на беляков. Киномеханик Вася читает громко вслух  на весь зал  текст. Мы ёрзаем от волнения, видя, как белогвардейцы идут в психическую атаку, а Анка  с пулемётом медлит стрелять.
Наступила  весна, и везде надо было мне побывать, т. к. уже места становились знакомые, обжитые. Шмаков поручил нашей группе ремонт и изготовление новых скворечников – их наделали больше тридцати. Я впервые в жизни изготовил сам  скворечник, повесил его рядом с детдомом  на дереве так, чтобы можно было наблюдать за ним из класса. С этих пор началась моя любовь к скворцам, которая не прошла и сейчас. Опять начались лесные палы – пожары, опять меня тянула речка с её ледоходом, пруд  с его кишащими чёрными  гальянами, мельница с водопадом, мокрые луга, кочки  и лес, стеной подступавший к детдому со стороны Уголков. Возвращался  мокрый, грязный, исцарапанный. Руки и ноги  покрылись цыпками. Кожа покраснела, потрескалась, из рубцов сочилась кровь. Но наступал день, опять всё забывалось, и я с друзьями  опять лез в пруд за мордушками, выслеживали лягушек и их икру между кочками в болотах. Лягушечья икра висела крупными шарами между кочками, и мы любили ею кидаться в тёплой воде так, что к вечеру остатки икры были  в ушах, на  голове и на одежде. В лесу  плюхались с высоких кочек, оступаясь, когда  зарили  гнёзда сорок и ворон.

К матери в прачечную мы забегали теперь реже. В тесном помещении всегда был пар, душно, влажно. Бельё везде лежало горками – и стиранное и грязное, мокрое, глаженое. Пахло щёлоком, мылом и дымом от печки. Мать заученными движениями на ребристой доске  «ширкает» бельё правой рукой, придерживая левой снизу бельё и доску. Мыльная пена  накапливается, и мы хватаем её, пускаем пузырей. Зимой интересно было наблюдать, когда мать заносила мороженое бельё, которое топорщилось, занимало всю комнату. От белья исходил приятный свежий запах.
С другом Яшкой Алихновичем мы любили бывать на водопаде. На верхнем пруду  стояла деревянная мельница, и был сброс воды через широкий деревянный жёлоб в нижний пруд. Мы любили кидать в жёлоб лопухи, щепки, палки. Интересно было смотреть, как они с высоты трёх - четырёх метров несутся по бурному жёлобу, летят в водопаде, исчезают в глубине и далеко выныривают. Как – то мы бегали -  бегали от одного края моста плотины к другому и Яшка не удержался, заорал, рухнул за своим лопухом прямо в водопад. Я перепугался, закричал - взрослых рядом никого. Яшки тоже нет.  Исчез, утонул!  Стало жутко…Мы  же ещё не научились плавать. И вдруг далеко в пене показалась бритая лопоухая  голова Яшки. Ура! Его прибило к берегу, я побежал и подал руку. Он вышел с полными отдутыми карманами воды.
В эту весну, когда деревья от сока особенно гибкие, мы с Яшкой научились кататься на них. Выбирали стройные, высокие, гибкие вётла, иву и тальник. Забираешься на соседнее дерево и прыгаешь, стараясь ухватить за самую вершину. Дерево гнётся под тяжестью и всё быстрее - быстрее летишь с визгом к земле, как на парашюте. Не раз и не два мы падали с Яшкой, когда не рассчитаешь дерево, и оно резко обламывается. Один раз я упал так, что был без сознания несколько минут - не мог никак вздохнуть. Дыхание замерло, больно ужасно, из глаз слёзы, стону. Но вот, наконец, первый вздох! Ура! Жизнь продолжается! Несколько дней после этого случая больно было вздохнуть, грудь, бока болят. Но пройдёт немного времени и опять  тянет покататься на деревьях…
Уже перед сенокосом  Шмаков выполнил своё обещание. Собрал группу передовиков и повёл в поход  на дальние озёра.  Озёр там было три и расстояние  до них  составляло где – то около тридцати километров в один конец. Были одни ребята – всего 12 детдомовцев. Из нашей компании никто не попал. Мы все очень завидовали им.  Сашка Пагын мне потом всё подробно рассказал:
    - Колька, как здорово было! Как хорошо – ягоды, грибы, малина,  а рыбалка! Каких карасей таскали! Здоровенные  лапти, как из золота - жёлтые! А на лодке накатались по озёрам от души! Один раз Шмаков настрелял нам рябчиков, нажарили у костра – вкусно!
    - Сашка, а медведей не видели?
    - Нет, но следов полно было. Но вот какое чудо мы видели.  Взял меня Шмаков на охоту -   на глухаря. Шли долго, глухарей спугивали не раз,  даже стрелял он, но не везло -  улетали. Шмаков разозлился, что взял в этот раз  малопульку,  раззадорился, увлёкся, я еле поспеваю по буреломам за ним. Начали плутать, уже было не до птиц. Анатолий Афанасьевич начал нервничать – лишь бы к ночи вернуться в зимовье. И вдруг лес раздвинулся. Показалось какое – то новое  большое озеро. Шмаков свистнул:
    - Эк,  куда меня занесло!  Красотище! Слышал я от охотников об этом озере! Это же  километрах в семи - восьми от нашего лагеря! Хорошо хоть догадываюсь по приметам, куда идти – рассказывали охотники. Ну, Сашок, давай окунёмся, и пойдём быстрее назад! Уж больно красивое озеро! Доведётся ли ещё раз побывать здесь!
    - Ну и что? Вот это и есть чудо – озеро?
    - Да нет! Слушай! Подошли мы к берегу. А  вокруг  озера, как воротник – полоса зелёного мха шириной метров десять. Ноги так и проваливаются  чуть не до колен. И вдруг смотрим - от берега пошла какая – то рябь и тень в воде. Остановилась.  Пригляделись – в воде бревно. Господи! Да это же огромная щука! Метра два или больше! Глаза жёлтые, злые – с  чайное блюдце! На огромной голове древний мох шевелится. Страшно стало мне. А щука – бревно насмотрелась на нас и  тихо - тихо уходит вдоль берега вглубь озера. Мы стояли, как заворожённые. Опомнился Шмаков, схватил малопульку, прицелился в жёлтый  глаз  щучары – старухи древней и выстрелил. Буря поднялась в воде, как граната взорвалась! Ушла щука! Ждали, смотрели минут десять, даже прошли вдоль берега. Нет, не всплывает! Видно,  живая  осталась.
    - А купались после этого?
    - Эх, ты! Смельчак  выискался! Даже Шмаков не решился, а я тем более. Попробуй в гости к такой ведьме попасться – утащит ведь!

По вечерам  в свободное время иногда собирались  на спортплощадке  учителя, пионервожатые, взрослые  и некоторые младшие воспитанники, рабочие кухни и даже несколько деревенских – поговорить, поделиться новостями, погрызть коноплю, семечки и просто пообщаться. Радио, света, телефона, газет на деревне ещё не было. Все новости доходили через людей, ездивших на быках и, редко, на лошадях в областной город по работе. А первая машина появилась у нас только в 1949 году. Так вот, заведут взрослые костерок от комаров, вынесут пару керосиновых ламп, все рассядутся кружком и потечёт тихо беседа. Я любил слушать такие рассказы о войне, прикорнув где-нибудь, чаще  всего около Ольги Федосеевны.
Затянутся махрой фронтовики и начинают по очереди рассказывать о прошедшей неслыханной войне, о своих убитых и покалеченных товарищах, о военных страданиях, приключениях и подвигах. Запомнил рассказ Коржавина, как он чудом спасся от смерти. Курит, сплёвывает постоянно и негромко рассказывает:
    - Был как – то жестокий бой. Немцы бомбили нас беспрерывно – и с воздуха, и миномёты, и артиллерия. Оглушило меня и контузило. Очнулся - наших нет, лежу раненый в глинистой луже в окопчике. Пролежал час или два, чуть  очухался, слышу вдалеке  разговор. Высунулся – немцы с автоматами наперевес тихо идут. Притворился мёртвым, ещё глубже в грязь залез - только голова торчит над водой. Вдруг, когда немцы уже были рядом, на нос возьми и прыгни лягушонок. Уселась лягушка, скребёт лапками в самые ноздри - того и гляди чихну. Терплю изо всей силы, т.к. чую – немец на меня смотрит.  Пнул  он меня сапогом, лягушка спрыгнула, а немец пошёл дальше. А потом меня через ночь спасли  наши.
У женщин уйма других разговоров – о жизни, работе, семье, детях.
Вспоминаю рассказ Татьяниной – молодой  красивой  женщины:
    - А вы знаете, что в нашей деревне живёт ведьма? В самом крайнем доме  проживает старая бабка  Силаиха. Притворяется больной и немощной, а на самом деле,  ночами она превращается в чёрного огромного ужа.  Он выдаивает, высасывает  из вымени соседских коров молоко. Ей богу, сама видела в своём хлеву этого ужа! Висит на сосках, раздувается, а корова стоит и плачет…
Инка Пономарёва подхватывает:
    - Как – то смотрю:  уже поздно вечером забралась к нам в огород огромная чёрная свинья. Чёрти что?  Чья она – не знаю! Я её выгнала из огорода,  огрела  дубиной, гоню потихоньку через ручей от Волковых  на край села ко двору  Силаевых. Густая крапива, лопухи, конопля и сумрак сплошной …. Исчезла вдруг свинья! Куда она делась? Я уже только хотела вернуться назад - вдруг неожиданно свинья показалась рядом, остановилась, повернула голову ко мне и так жутко смотрит на меня… Блеснули у неё глаза огоньком, страшно мне стало, волосы вмиг стали дыбом. А свинья оскалилась, жёлтые клыки покрылись пеной. Я как заорала не своим голосом, и бежать от неё! А свинья за мной! Еле успела заскочить в дом…
Тема ведьм, чертей, домовых, леших была самой неиссякаемой. Я очень любил слушать про всё это – было страшно, но интересно. Причём, все  верили в  это, и я убеждался не раз, что  всё это неспроста.
!Близился  Новый  1947 год.  Средние и младшие группы по очереди раз в десять дней купались в общей бане, которую мы все ждали с нетерпением. Подойдём с песней строем в штольне – дороге среди сугробов снега к бане вечером. Холодно на улице, уже звёзды зажглись на небе, по деревне лают собаки, скрипят сани, где-то пиликает гармонь. По команде бежим в предбанник, в открытые двери входит пар, ничего не видно. Раздеваемся, деревянные шайки в руки и в баню. Хорошо, тепло после улицы, вода горячая, пар, весело, обливаемся тёплой водой, лупимся мочалками изо  льна, по очереди передаём кусок чёрного мыла.  Благодать какая!  
Интересно, весело прошла первая зима в детдоме. И вот уже потемнел снег, в воздухе бродит хмельной ветер, пахнет весной. Меньше спится. Иногда просыпаемся рано, до подъёма, от стука приносимых истопником  берёзовых поленьев  к печке. Переговариваемся с Таликом. Слышно,  как загудела печка - тепло пошло по спальне. Ребята все спят. Мечтаем о будущем лете. Договариваемся опять убежать из детдома подальше вдоль речки вверх. Интересно узнать, что там?
С наступлением весны меняются хозяйственные работы. Начинается посадка деревьев, копка огорода. Мы сажаем картошку и овощи. У нас в это лето собралась довольно [*цензура*]ганистая компания. На вечерней поверке  только  нас разбирали и ругали. Начались весенние  палы, и мы часто, увидев из окон класса дым в лесу, без разрешения срывались с урока тушить пожар.   Учительница кричит:
    - Что вы делаете? Вернитесь!  Всем  сидеть! Успокоиться!
Но  куда  там! Бежим, не слушаем. Особенно часто трава и лес загорались в районе  Уголков  вдоль ручья за прудами. Прибегаем. Всё в огне, дыму. Начинаем сражаться с огнём, представляя, что мы на войне. Все раскраснелись. Хлещешь  ветками по огню отчаянно, одежда в грязи, подгорела, все захлюстаны, т. к. под ногами вода, уже подпалены волосы, пот заливает глаза! Но вот уже неприятель отступает – огонь затухает! Мы победили! Крик, возбуждение до предела! Возвращаемся, все чумазые и обгорелые, чувствуем себя победителями! Но странно!  Нет  ни музыки, ни цветов, которыми встречали наших солдат с войны  и какие мы видели в журнале перед кино! Мы, оказывается, не победители, а побеждённые, то бишь нарушители дисциплины. На крыльце  детдома стоит хмурый  директор  в окружении воспитателей. Будет  взбучка!

В сентябре, октябре занятия в младших классах  были через день, т.к. начиналась уборка льна. Старшеклассники же  работали ежедневно эти два месяца  до снега. Нас водили на Косари дёргать лён. В начале трудовой недели на общую линейку детдомовцев приходили оба председателя колхоза с двумя - тремя бригадирами и распределяли всех,  кому что делать, где, в каком количестве и т. д. Строем уходили через мост вверх по течению  реки. Каждому воспитаннику давалась индивидуальная полоска, отмеряли  саженем, завязывали  пучок льна «от»  и «до»  - и, давай, дёргай!  Ох, и трудно же было тянуть лён из вязкой болотистой почвы, когда тебе всего девять лет и силёнок нет! Одно дело, когда раз-два дёрнул пучок, а надо было наклоняться и дёргать, дёргать сотни, тысячи раз! К концу дня все обессиливали – пучок льна ухватываешь всё тоньше и тоньше. Вот уже в детской измученной, исколотой ладошке три - четыре стебелька льна и те не тянутся, проклятые, из тяжёлой глинистой земли. Обед привозили в поле. Отобедали и дотемна  опять работать! Вечером возвращаемся  усталые,  ужинаем и сразу отбой - спать.
На следующий день учёба до обеда, затем два - три часа хозяйственные работы на собственном участке детдома за баней – убираем картошку, морковь, капусту. Наконец, наступали долгожданные два часа свободного времени до ужина.
  Однажды  стаей налетели  на колхозный горох, увлеклись, зашли в самую середину поля. Шум, крик, визг,  не столько едим горох, сколько мнём. И вдруг задрожала земля - аллюром мчит к нам на лошади  сторож, свистит,  кричит. Вот он, уже рядом! Нас было много. Человек тридцать  кинулись врассыпную, кто куда. От страха ноги у меня в вязком горохе запутались,  упал и не в силах бежать, зарылся вниз в гущу гороха, к самой земле. И вдруг  краем глаза увидел, что конь скачет прямо на меня, и ничто не помешает ему  раздавить  меня. Заорал, завизжал отчаянно. Прямо над собой увидел огромные копыта и дикую оскаленную  морду  коня, с которой сорвалась пена на мою голову. Умный конь перемахнул через меня - только мелькнуло огромное красное брюхо, а рядом с моей головой гулко ударились в землю задние копыта. Сторож тут же развернулся, наклонился, выхватил меня из гороха, заматерился, посадил рядом с собой. Я дрожал от озноба. Сторож не бил меня, но страшно матерился:
   - Чертяки!  Нечисть! Навязались на наш колхоз!  Грёбаный детдом! Одни воры и [*цензура*]ганы! Наши дети все трудятся день и ночь, а эти только проказничают!
Галопом отвёз меня в детдом и сдал  директору. Ох, и был же мне разнос на линейке! Он  приказом лишил меня просмотра очередного - второго в моей жизни  фильма  «Свинарка и пастух», из-за  чего я разревелся перед строем.
И вот назло  Микрюкову  мы снова решили бежать из детдома! Лён дёргать  осточертело, и мы решили отдохнуть этим же составом. Шурку я звал, но он рос послушным и дисциплинированным мальчиком и отверг моё предложение.  Убежали за два-три километра от детдома. Недалеко от Косарей мы ещё раз насладились  полной  свободой. Забрели  в самую гущу  высоченного конопляника, выломали, выдергали  в середине полянку, обмолотили коноплю, а  из стеблей  сделали шалаш.  Днём мы принесли с колхозного поля  много картошки, а вечером разожгли костёр и пекли её.  На листе жести жарили коноплю и с большим удовольствием  хрумали её с жареной рассыпчатой картошкой.  Есть ли что  на свете  вкуснее этой необыкновенной еды? Было очень здорово.  Кругом темнота, немного  жутко, снопы искр летят далеко вверх.  Мы все, раскрасневшиеся, сидим и уплётаем  горячую  картошку с коноплёй. Нам весело, все что – то рассказывают и беспрерывно хохочут. Мечтаем, строим планы  на будущее,  вспоминаем, как сейчас мечется зловредный  Микрюков. Надо спать уже, но очень всем захотелось  пить,  и мы пошли к реке. До чего же жутко ночью в высокой - в два роста человека, конопле! Так  и  кажется, что где – то блеснули глаза волка или медведя! Глухо шумит, шевелится, пугая, стена конопли. Забились в шалаш, прижались друг к другу, заснули. Ночью дрожим от холода, весь день проспали.  К вечеру решили сами возвратиться в детдом, т. к. страшно всем стало ночевать вторую ночь вдалеке от деревни. Всем четверым опять объявили выговор, лишили конфеты и очередного  фильма «Подвиг разведчика».
В октябре, уже перед самым снегом,  Шмаков повёл всех воспитанников через пустое поле  за детдомом к скирде  соломы. На зиму мы делали себе новые постели. Старую труху из матрацев и наволочек выбили, а затем заново набили свежей соломой, сильно утаптывая и уплотняя. Шмаков за каждым следил, проверял и приговаривал:
    - Сильнее, сильнее притаптывайте! Ногами уплотняйте так, чтобы матрац был круглый, как бочка!  Зима долгая. Кто поленится - спать будет к лету на трухе.
Затем, когда все управились, он разрешил побаловаться в скирде соломы. Что тут началось! Мы залазили на скирду и скатывались вниз! Это не забывается никогда! Веселье, крик, шум, визг девчонок, охи и стоны от ушибов! Старшеклассники ловили мышей, коих было множество в скирде, вставляли в задний проход соломинку и надували их. Мышь раздувалась до круглого шарика и не могла бежать. Все хохотали и издевались над бедными мышками. Затем Шмаков привёл нас в детдом, выдал каждому по иголке,  нитке и заставил  прошивать матрацы особым способом. Ухватываешь ровный слой соломы и обшиваешь его нитками по периметру так, чтобы получилась идеально ровная поверхность, как стол. Затем с другой стороны матраца. При заправке все постели в комнате были ровные и это красиво смотрелось. Первое время, пока не примнётся туго набитая солома, было очень трудно спать.  Некоторые матрацы были даже выше спинок кроватей и дети падали во сне  с кроватей. А ближе к весне матрацы у всех становились такими тонкими, что панцирную сетку боками чувствуешь.

Это четвёртое лето в детдоме  было особенно дождливое. Нас  замучили, загоняли на прополку. Осот и пырей подавили все  поля, и мы ничего не могли поделать. Старики поговаривали, что будет неурожай. Не было тепла, всё вокруг промокло, на деревне  не проехать, непролазная грязь, В этом году на полях был  неурожай, и весь детдом кинули на уборку колхозных полей. Мы не учились до 7 ноября и убирали лён. Воспитанники постарше дёргали лён, а девчонки за нами вязали и ставили его  в  сусла. В редкие минуты отдыха любил я залезть в лён подальше. Ляжешь, тебя не видно и ты никого не видишь. Чистый лён звенит бубенцами, голубые  запоздалые цветочки очень  красиво смотрятся в пшеничном, загорелом, поспевшем льне. Высоко в небе кружат коршуны, тело гудит от усталости. Как хорошо!  
Лён убрали быстро и нас начали водить на уборку колосков – это уже было легче. Идём по полю, растянувшись цепочкой, наклоняемся и кидаем в фартуки колоски, а их  очень много  оставалось после уборки. Шелушим рожь в ладошках, жуём. И так ходили по полям  до первого снега.
Пришла зима, начались занятия, я успевал – учился хорошо. Нам предложили   участвовать в драмкружке. Первая пьеса была про партизан. Во второй пьесе я играл уже одну из основных ролей – завхоза детдома. Меня загримировали. Брови, борода из пакли, парусиновый  костюм  и фуражка, сапоги. Ко мне подбегает Нечаева Нинка – она «уборщица» детдома и жалуется:
    - Товарищ завхоз! Последняя кочерга сломалась. Что делать? Мне нечем выгр[*цензура*] золу из печек. Напишите заявление директору детдома, чтобы он отпустил мне  хотя бы одну  новую кочергу.
Я отвечаю:
    - Конечно! Вы правы. А почему только одну? У вас  вон сколько комнат надо топить. Выпишем несколько, чтобы с одной кочергой не ходить по спальням.
Кричу громко «случайно пробегающему мимо» маленькому  детдомовцу:
    - Малыш,  сюда!  Спину!
Он подбегает и под смех зала подставляет, согнувшись, спину. Я достаю из портфеля бумагу, ручку, надеваю очки, строго смотрю в зал и вслух начинаю «писать заявление» директору детдома:
    - Прошу отпустить  мне пять  коче… рё.. Нет – нет!  Коче…ры..  Нет – нет! Коче…ргов?  Коче.. че..  рыжек? Коч..чч..  ерёг?
В  орбиту  моих  страданий  втягиваются «проходящие мимо» воспитатели, учителя. Каждый,  на свой  манер, подсказывает какое-то  решение. В зале хохот, когда все растерянно повторяют хором неуклюжее слово и не находят решения. Выручает всех опять «маленький детдомовец». По-моему, был успех.
Но вот на сцену выходит мой друг Вовка Жигульский.  Прищуривается  и, гордо вскинув голову, начинает:
    - Старик! Я слышал много раз, что ты меня от смерти спас…
Зал замолкает, все вслушиваются – читает Вовка великолепно! Просят  долго – долго  ещё почитать и Вовка соглашается. Но это уже другой Вовка! Настоящий артист! Притихнув, погрустнев, он  нежно смотрит на сидящих в первых рядах девчонок:

    - Опять я тёплой грустью болен от овсяного ветерка.
      И на извёстку колоколен невольно крестится рука.
     О Русь, малиновое поле и синь, упавшую в реку,
    Люблю до радости и боли твою озёрную тоску…
Девчонки тают от Вовкиного взгляда, заглядываются на него, а он опять становился независимым, сдержанным и холодным со всеми.
На уроках Ольга Федосеевна много нам читала Некрасова, Тургенева, Пушкина и Лермонтова, прививая любовь к русской литературе и русскому языку. Каждый ученик ежедневно читал вслух всему классу отмеченный  ему учительницей  абзац, а остальные следили за текстом – и это всем нравилось. Вечерами зимой при свете  шести керосиновых ламп в большом зале под гармошку проводились репетиции танцев. Усядемся с Таликом и Шуркой где-нибудь в тёмном углу и смотрим на принаряженных девчат и ребят. За окном метель глухо воет, а  в  зале тепло, уютно, светло. Бойкая,  весёлая  Ефимия Лукушина  прихлопнет ладошками, призывая к тишине, обернётся к гармонисту:
    - Начинаем! Все готовы? Давай – русскую плясовую!
Растянет  меха  Мишка и польётся раздольная русская певучая мелодия.. Плавно и строго, затем весело и задорно идёт перепляс. Незаметно протекает время до самого построения на линейку. После отбоя подвинем все три койки вплотную и шепчемся, обсуждая прошедший день и намечая планы на будущее…
Николай Углов, 28 сентября 2018:
Адское детство…
                 Отрывок из романа «Годы безвременья»
В Яндексе набрать Николай Углов – ЛитРес (или Амазон, Озон), а также на мобильных приложениях телефона

Больно  вспоминать то бесчеловечное время, но из памяти не уходят те кровавые годы.  Нас, мать с двумя малолетними сыновьями, сослали в Сибирь за то, что наш отец- офицер Красной армии, будучи  раненным и обмороженным, попал в плен. Сталин же сказал:
    - У нас  пленных нет! Есть предатели!
Это случилось 31 августа 1944 года.
Два месяца нас везли  в товарных вагонах на север Новосибирской области. Всего было сорок вагонов, которые тянули два паровоза. Целыми неделями наш поезд стоял на запасных путях, пропуская воинские эшелоны. Один раз  в день с грохотом открывалась тяжёлая катучая  дверь вагона, и раздавался крик:
    - Два мешка  и  два ведра!
  Староста вагона с одним помощником выпрыгивали из вагона и вскоре возвращались с двумя ведрами горохового супа и  мешками с тяжёлым пахучим чёрным хлебом. Некоторые люди, кто захватил больше дорогих вещей или золотых украшений, выменивали их на больших станциях на дополнительное продовольствие. У матери тоже было несколько золотых и серебряных вещиц и несколько хороших вещей,  но она, как бы чувствуя впереди худшее, берегла их. И это спасло нам жизнь в первые два - самых тяжёлых года в Сибири!  Начались дожди, да и около туалета (зарешеченная дырка в полу), где мы были размещены, была постоянная сырость от прибитого к  деревянному полу  бака с водой и привинченной на цепи  алюминиевой кружки. Бельё у нас плесневело, воняло, гнило от сырости. Мы мёрзли по ночам, голодали, т. к. одноразовое питание было недостаточным. Осенние дожди через щели досок заливали холодными струями, а снизу через проклятую уборную тянуло сквозняком. Начались болезни, а затем и смерть наиболее слабых и немощных стариков и детей. В нашем вагоне умерло тоже несколько человек. Люди изнемогали, стонали, кричали, стучали в двери вагонов:
    - Изверги! Куда вы нас везёте? Когда закончится этот ад? Сволочи!
В ответ конвойные орали матом, угрожали, стучали прикладами винтовок в стены вагона и даже стреляли в воздух. Наконец, мы прибыли в Новосибирск. Оттуда нас погрузили на баржи и повезли вверх по Оби. Часть людей  выгрузили на пристани Почта, где уже стояли десятки подвод. Ещё две недели мы продвигались на быках по тайге в неизведанное. Прибыли в глухое  село Вдовино. Разместили нас в холодных бараках, сараях, пустых складах. Власть абсолютно не занималась ссыльными, не давая им еды,  дров для отопления, тёплых вещей, работы. Всё было направлено для уничтожения несчастных людей. Зиму пережили не все. Особенно запомнилась мне наша соседка – молдаванка  Зинаида Драганчу. Все её пять братьев и сестёр умерли от голода в эту зиму. Детей не стала хоронить (грунт промерзал до полутора метров, да и снега столько же).  Все  трупы детей сложила она в холодный погреб до весны. Говорит - чуть засну и чудится мне, что дети все хором зовут меня и плачут:  «Мамачка, дай покушать!» Открою крышку погреба – нет, все мои деточки лежат, как живые, но не шевелятся!»
Жаль её! Не дождалась весны – сошла с ума, увезли куда-то!
Наконец, эта первая долгая и  злющая  зима всё же подошла к концу. Зазвенела капель, стало вдруг тепло, снег просел, почернел, а затем начал так быстро таять, что в одну ночь всё кругом  затопило. Люди говорили, что на фронте наши наступают. Все радовались этим вестям, а также теплу, весне, солнцу. Чуть сошла вода и всех оставшихся мужиков и здоровых женщин, собрали, дали лопаты и повезли в соседние два села – Хохловку и Алесеевку.  Там за зиму умерло много ссыльных и их перезахоронили на кладбище на стыке сёл. Приехали только поздно вечером. Все заплаканные, расстроенные. Мать рассказывает нам:
    - Ой, дети! Сколько видела в госпитале в Кисловодске, где работала санитаркой, мёртвых:  ежедневно десятки умерших красноармейцев, но чтобы столько здесь было покойников – никто не ожидал!  Это ужас! Больше трёхсот человек стаскали, схоронили в общей яме! Уже после нас по разнарядке привезли туда  самую большую партию людей, а размещать негде. Выгрузили в три огромных амбара, которые освободились после сдачи ржи государству. В них нет печей, холодно, а уже полуметровый снег и морозы. Комендантом у них, говорят, был  самый  свирепый из них в округе - некто по фамилии Гонда. Он даже не дал им пил и топоров и они стали помирать от холода. Сколько их умерло за зиму! Снег двухметровый, земля промёрзла – кто докопается? Вот их и свозили на кладбище, чуть присыпали снегом и вот только сейчас, когда земля оттаяла, схоронили. Ребята!  Это был ад! Яму огромную рыли человек сто почти до вечера.  Другие подтаскивали мертвяков. Трупы уже полу разложились: вонь, смрад, все блюют, а таскать надо! Соорудили волокуши из кустарника и тягаем бедных - еле управились до вечера. А засыпать могилу будут завтра все местные. Сами, говорят, управимся. Господи! Как бы нам не помереть в этой проклятой Сибири!
Как мать была права! Знала бы она, что основные испытания у нас впереди.
Наконец, одержана великая победа в войне с немцами! Три дня все деревни гуляли – даже разрешили открыто гнать и продавать самогон! На улицах заиграли гармони, как говорили, впервые за все годы войны. А играли в основном женщины, да старики. Люди бесшабашно веселились, обнимались, целовались и  все ждали в свои дома уцелевших освободителей. Мы тоже ждали и надеялись, что теперь – то справедливость восторжествует,  и  нас  тоже  освободят. Откуда нам было знать, что пока жив Сталин - это никогда не наступит.
Дождливое лето пролетело, как один день. Нам доверили пасти колхозных свиней. Уже по утрам выпадал иней, а затем и мелкий крупчатый снег, а я продолжал бегать босиком (а босиком тогда бегали все деревенские ребята с мая  по сентябрь, т. к. ни у кого не было обуви). Утром выгоняешь свиней - холодно, сырой туман стелется по полям, след от босых ног остаётся на мёрзлой траве, а сзади провожает мать, плачет, крестит вдогонку. Ногам холодно, ступни красные. Летние кровавые цыпки с ног уже сошли, т. к. на ночь ежедневно мать намазывала  толстый слой солидола. Стараешься ступать, перепрыгивать, где меньше инея, по деревяшкам, по кочкам, по пенькам, посуху. А корма становилось всё меньше и меньше. Свиньи просто оборзели,  и  разбегались в разные стороны. Побежишь, уже не разбирая, куда ступать. Соберёшь стадо, станешь на кочку или бревно. Ногами скинешь иней, снег и стоишь то на одной, то на другой ноге, греясь. К полудню снег оттаивал, становилось теплее, и  я переставал плакать от холода. До самого снега  бегал пасти свиней босиком  и ни разу не простудился – просто удивительно!
  Никто из  сибиряков  не пускал  нас в свои  избы на  постой,  и мы со  Спириными  поселились в телятнике на краю посёлка.  Уже свирепствовала зима, снега было по колено, мороз был просто ужасный – особенно ночами.  Мы выбрали в самом углу телятника закуток, наносили  вороха  сена  и соломы, зарылись в неё в старых фуфайках, залатанных пимах, дырявых шапках и рукавицах, которые нам дали некоторые жалостливые бабы. Голодные телята лезут со всех сторон в наш закуток, сосут одежду, мочатся под нас.  Грязь,  вонь, а нестерпимее всего холод, который проникает во все поры тела – дрожим постоянно. Лежим целыми днями, плачем, молим Бога о помощи. Мать рыдает, причитает:
    - Господи! Помоги нам и помилуй нас! За какие грехи нам такое наказание? За  что наши мучения? Вот и приходит  смертушка,  дети!  Бедный отец!  Знал бы он, как сейчас мучается его семья! А  может, и нет его уже  самого на свете.
Все дружно  ревём,  и  Спирины с нами  воют во весь голос. Особенно мёрзнут  руки, и мы  иногда не выдерживаем.  Как только  какая – нибудь  тёлочка растопыривается, готовясь помочиться,  мы  протягиваем к струе горячей мочи руки и греем их. Погреешь, обтёр пуком соломы руки и до следующей тёлочки.
Наступил, кажется, конец нашим мучениям – мы медленно умирали. Грязные, косматые, с воспалёнными глазами - мы  дрожали, метались, стонали и беспрерывно плакали. Крепче всех оказалась Надя Спирина – мать Клавки. Она всё ещё выходила – выползала из телятника и где-то пропадала. И вот, наконец, как-то поздно вечером принесла в телятник задушенную на верёвке небольшую собаку. Уж  где и как она подстерегла  собаку и сумела задушить – не знаю, но это дало нам шанс прожить ещё неделю. Надя довольно быстро  сняла шкуру, разделала и сунула  четвертинку в чугунок.  Вдвоём они пошли в ближайший  лесок и наломали  сухого хвороста. Разожгли костерок рядом с телятником и начали варить собачатину.  И это спасло нас на некоторое время!  Какая же всё – таки сила в мясе – пусть даже собачьем! Но мясо собаки быстро кончилось, и опять мы начали голодать. Надя и мать  ещё раз выварила кости и кишки: мы с удовольствием  выпили эту гадость. На этом всё кончилось!  Ещё раз или два они что – то приносили, варили в чугунке  непонятную пищу  и тем продлевали нашу агонию. А потом целую неделю Надя  с матерью ходили  по окрестностям, пытаясь вновь поймать собаку, но всё было безрезультатно! Теперь мы жевали только овёс, с полмешка которого у нас ещё осталось.
Почти ежедневно к телятнику приезжали со свежей соломой или сеном скотники. Услышали их разговор:
    - Аграфена! Твои-то постояльцы ещё живы? Держатся?  Что же они едят? Не жалко тебе их? Ты же одна. Возьми хотя бы  мальцов  домой  к себе.
- А ты, Прокл, не учи меня! Сам и возьми детей к себе. Ишь, какой добрый за чужой счёт! Забирай их – и мне легче будет. Тошно уже смотреть на их мучения!
    - Детей у меня самого в одной – то комнате – шесть душ! Взял бы  этих бедняг, да некуда! Так на чём они держатся? Картохи даёшь им?
    - У меня картошки самой в обрез. А жрут  они, видно, собак и кошек. Вон – несколько шкур появилось в ногах у детей!
Скотники с интересом подошли  к нам в угол и разгребли солому. Покачали головами и, бормоча что-то под нос, ушли.
А сибирячка, приходя кормить сеном телят и убирать навоз, продолжала равнодушно взирать  на нас. Было вернувшаяся надежда, сменилась отчаянием - мы опять начали угасать. Вот и Надя смирилась с неминуемой смертью и перестала выходить из телятника.  Как – то сквозь дрёму, и  какое-то бессознательное равнодушное состояние  опять услышали разговор  двух скотников, привезших  свежую солому в телятник:
   - Аграфена!  Сейчас были на Замошье. Набираем  вилами со скирды солому и вдруг натыкаемся… на кучу покойников. Сколько их там!
    - Кавказские?
    - Нет – китайцы!  И откуда их столько?
    - То-то я смотрю их по деревне начало много шататься! Вот навезли на нашу голову бездельников!  Начали, видать, дохнуть.
    - Ночью они все  уходят за деревню. Ночуют в скирдах соломы и сена. Стога-то сена дальше от деревни, но и там, говорят, уже стали находить покойников. А твои-то  постояльцы ещё живы?
    - Живы - мать их так! И сердце за них болит, и зло берёт – привязались к телятнику на мою голову. Мальцов , правда, жаль.  Помрут всё равно. Думаю, неделю-две ещё помаются.
Скотники уехали, а Надя  Спирина начала о чём-то с матерью шептаться. Она что-то горячо ей доказывала, но мать упрямилась:
    - Да ты что, Клава?  Как можно?  Это же грех! Да и сможем ли мы  есть?
    - Грех, конечно!  Собак и кошек, вон, съели ещё как - и это съедим. А что? Помирать лучше? Может, ещё выживем. Ты что – не помнишь, как рассказывали наши родители о голоде  в Украине, на Северном Кавказе  и Поволжье в тридцать третьем году? Тогда многие выжили только благодаря этому.
Всю правду об этом разговоре мы узнали только через десятилетия…
На следующий день мать с Надей, кряхтя и постанывая, куда-то опять засобирались. Клавка, Шурка и  я  еле шевелились, беспрерывно дрожали и всхлипывали. Взрослые накидали на нас вороха соломы и ушли.
Сознание вернулось ко мне только тогда, когда сквозь сон услышал, как мать, плача, тормошит меня:
    - Колюшок, очнись! Мы спасены! Председатель дал нам мяса!
И, правда – в ноздри пахнуло  чем – то необычным! Мать с ложки поила нас бульоном, а затем дала и кусочек печени.  
Мы опять начали медленно приходить в себя. Теперь ежедневно Надя с матерью поили всех троих детей  бульоном.  Принесли откуда-то ворох  разодранной одежды, и одели на нас. Теперь мы  стали походить на кочаны капусты. Но холод всё равно нестерпимо донимал нас. Телятница, видно, о чём-то догадывалась и, приходя по утрам, презрительно смотрела на мать и Спирину.
Мать валялась в ногах у сибирячки:
    - Аграфена! Прости нас! А что делать? Себя уже не жалко.  А как деток спасти? У нас уже не было  выхода. Спасём детей – Бог нам простит этот грех! А бедных людей уже не вернёшь с того света!
Мы не понимали смысла их разговора. А лютая зима продолжалась - было очень холодно. Мать с Надей  еженедельно куда-то уходила и приносила нам спасительную печень. Всё также взрослые ходили в лес – набирали сухих дров и по вечерам, когда уходила телятница, варили в чугунке суп. Иногда они добывали мёрзлой, свинячьей картошки или очисток, а также  остатки нашего овса  – и тогда  наш суп был просто великолепен!  Мы уже иногда выползали из телятника, когда было тихо и безветренно.
Как-то подъехали скотники. Услышали их разговор:
    - Последний раз были в Замошье – скирда уже кончилась.  Ужаснулись – у всех  замёрзших китайцев вырезана печень. Лисы, росомахи  уже растаскивают  по полю  трупы. Не твои ли, Аграфена,  постояльцы печень вырезали?  
    - Ну, а кто же? Да не одни они сейчас этим занимаются. Вон, по деревням, сколько голодных  ссыльных! Пропасть, какая-то.
Мы особенно и не понимали смысла разговора:  были в полубреду и в полубессознательном состоянии, так как вскоре начали опять люто голодать – мама и Спирина  перестали нас кормить. Они теперь никуда не выходили и лежали в соломе рядом с нами – видно председатель перестал им давать продукты, было спасшие нас.
Нам стало всё равно – на душе была пустота. Постепенно привыкали к мысли, что уже не имеет смысла сопротивляться, т. к. спасения нет - мама расписалась в собственном бессилии и надо готовиться к худшему. Она  как-то громко зарыдала, горячо  заспорила с Надей Спириной:
    - Всё, всё, Надя! Ты как  хочешь, а у меня уже нет сил - так мучиться. Я не могу смотреть, как страдают дети и медленно, с мучениями, умирают. Куда ты дела ту верёвку? Ночью вон на той жердине повешу детей, а потом и сама…
    - Нюся, что ты говоришь? Разве можно так? Может, ещё как-то обойдётся. А верёвку  где-то за телятником занесло в снегу.
Мы с Шуркой практически не удивились такому решению матери. Ну и пусть! Нами овладела апатия и равнодушие – скорей бы закончилась такая жизнь!
Всё-таки  мы еле пережили эту зиму…
Весной мама пошла в контору и кинулась в ноги председателю:
    - Леонтьевич! Дай нам с детьми какую-нибудь работу! Может быть, заработаем на трудодни что-нибудь на пропитание и обувь, одежду. Голодные сидим, нет обуви, а вместо одежды - лохмоты!
Калякин был в хорошем расположении духа. Он удивлённо уставился на мать и расхохотался:
    - Так вы не подохли в эту зиму? А мне сказали… Вот живучие – мать вашу так! Как же это вы уцелели? Вон – все китайцы вымерли, а вы.. А вместо китайцев к нам опять направляют толпы бессарабов, западенцев и прибалтов. Ума не приложу, что с ними делать. Ну да, ладно: лето – осень они проживут, а зимушка наша всех их опять соберёт. Ха – ха – ха!
Он, закончив смеяться, строго посмотрел на мать:
    - Ладно, Углова! Чёрт с тобой! Доверю тебе и детям твоим наших свиней. Кормов немного будут подвозить мужики, но, главное, свиней хорошо пасите. Они летом сами найдут, что им есть – траву, коренья. Пасти будете у Замошья, где кончаются покосы. Это в районе Уголков. Главное, чтобы свиньи не травили  поля колхозные. А когда уберём брюкву, турнепс, картошку, овёс  и рожь – тогда по полям будете пасти. Да, Углова! Вот что ещё! Замошье кончается  Гиблыми  болотами – сколько скота там утонуло в трясине. Смотри, чтобы хрюшки туда не забрели! Детям накажи, чтобы следили за этим! А конюх мой вам покажет выпасы. Давай, завтра с детьми на свинарник!
Окрылённая, мать пришла и рассказала об этом всё нам. И потекли будние дни. Утром чуть свет мама будила нас и мы вместе – трое, выгоняли свиней на выпасы. Ближе к обеду надо было их пригонять к свинарнику, куда колхозник привозил сыворотку или корм – картошку с отрубями.  Мы и здесь питались прямо из  свиного корыта: пили сыворотку, вылавливали творог и картошку из  мешанины. Затем опять выгоняли свиней на выпасы, которые находились в двух-трёх километрах. Но за свиньями надо было всё время следить – они всё время разбредались и норовили вырваться на колхозные поля, которые находились невдалеке. Теперь мы с Шуркой периодически забирались на какую – нибудь берёзку или осинку и оттуда считали свиней: их у нас было шестьдесят. Часа в три дня Шурка бегал в деревню к свинарнику, где убирала навоз мать, и приносил в узелке немудрящий обед на двоих. И вот как-то в знойный июльский день Шурка убежал за обедом, а я привычно вскарабкался на дерево. Несколько раз я пересчитывал свиней, но одной не хватало. Я всполошился и начал бегать по окрестностям кругами, ища её. Сбегал и на соседнее колхозное поле, но её и там не было. Я заплакал:
    - Сволочь! Куда она делась? Нас же Калякин растерзает!
И вдруг, словно молния пронзила меня:
    - «А не убежала ли она на Гиблые болота, которые совсем рядом? Ведь недаром  всё стадо сегодня так туда стремилось. День жаркий и им хочется поваляться в грязи».
Побежал в ту сторону и скоро услышал визг. Ноги уже проваливались по щиколотку в грязь, и скоро я увидел своего борова. Так и есть! Это тот – самый шустрый боров с пятном на голове, который больше всех приносил нам хлопот. Он лежал в грязи и верещал. Задние ноги у него, видно, крепко увязли в густой и вязкой трясине, а передние не доставали дна и он всё время барахтался, вереща и теряя силы. Я заметался, не зная, что делать. Попробовал подбежать к нему, но сам чуть не увяз – еле выскочил. И тут меня осенило. Я нашёл не толстый трёхметровый  кусок осинового бревна без веток, который лежа невдалеке, и приволок его к трясине. Думаю:
    - «Брёвнышко, вроде, не гнилое, не трухлявое. Надо поставить  комлем его «на попа» и плюхнуть рядом с головой борова. Только надо так толкнуть, чтобы не задеть голову свиньи и чтобы вершина упала рядом. А потом я подведу  её под ноги и голову борова, чтобы до прихода мужиков свинья не утонула.  Только скорее бы Шурка прибежал!»
Поднял жердину и сильно толкнул, стараясь, чтобы она упала недалеко от  хрюшки. Лесина плюхнулась буквально рядом с головой свиньи, обдав её  всю грязью. Но по инерции она  проплыла в жидкой трясине на метр-полтора. Я понял, что не дотянусь до неё. Залез по пояс в грязь, изо всех сил затолкал край жерди под свинью. Частично удалось. Мне кажется, что боров  понял мои намерения – он опёрся головой и одной ногой на кругляк, перестал тонуть и барахтаться. Но в борьбе со скользким деревом я и сам погружался всё более в трясину. Ноги намертво засасывало в вязкую грязь, и я не мог ничего сделать. Заплакал, заревел, что есть силы, поняв, что сейчас утону. Голова моя оказалась рядом с головой ненавистного  визжащего борова, и от этого мне стало ещё страшней. Ухватился обеими руками за сучки скользкого бревна. Хорошо, что оно было сухим, и не сразу напитывалось влагой. Руки быстро устали и скользили по гладкому стволу, и я решил поменять положение. Одной рукой поднырнул под  кругляк, и  пальцы рук сцепил сверху бревна в замок. Стало чуть легче, но силы быстро убывали. Мелькнуло:
    - «Неужели это конец? Какую зиму выдержали, а тут так глупо получилось… Из-за какой-то проклятой свиньи погибать?»
Я с яростью плюнул в ненавистную харю  борова.  Мне  показалось, что он с насмешкой смотрел на меня, как бы говоря:
    - «Ну, что друг? Вместе утонем? А ведь только недавно ты бил меня хворостиной, а сейчас на равных».
Прошло, наверное, более получаса, как я попал в западню и силы мои были на исходе. С ужасом понял, что минут через пять-десять руки не выдержат, и я утону в трясине. Из последних сил закричал:
    - Ш – у – р - к – а - а – а!
Он сразу же откликнулся. Оказывается – был рядом. Увидел наши грязные головы (со свиньёй), торчащие из трясины и затрясся:
    - Колька, как же это  ты так влетел? Держись брат, держись! Я мигом! Только что проехала бедарка с двумя мужиками на  Уголки – я догоню их!
Уже теряя сознание, краем глаза увидел  примчавшихся двух мужиков с верёвкой и двумя плахами. Через некоторое время нас со злосчастным боровом  вытащили из трясины.
Теперь мы пасли свиней с Шуркой по- новому. Всегда находились с ним на расстоянии 50-100 метров друг от друга и обязательно спиной к этому  проклятому болоту, не давая свиньям туда даже близко приблизиться.
Знойное лето быстро подошло к концу и сменилось дождливой холодной осенью. Уже в сентябре убрали все колхозные поля, и я начал там пасти свиней.  После уборки турнепса и брюквы оставалось много сочных листьев, которые с охотой поедали свиньи. А вот плодов практически не попадалось. Я быстро обегал всё поле, выискивая брюкву или турнепс, и таким образом опережал свиней. Найду овощ – с удовольствием хрупаю, не обращая внимания на грязь. А вот на овсяных и ржаных полях (там свиньи подъедали колоски) я придумал для себя  другое удовольствие. Так как опять до самого снега (а он выпадал в начале октября) мне приходилось бегать босиком, то, естественно, очень мёрзли ноги. Но и здесь я нашёл выход. Загоню свиней на середину поля, а сам быстро забираюсь на скирду соломы (их обычно ставили на краю поля). Зароюсь в тёплую солому – наблюдаю сверху за стадом. Хорошо и тепло на скирде соломы! Мыши внутри так и шуршат, пищат и даже выскакивают наверх.  Мечтаю:
    - «Вот бы превратиться в мышку! Как там – внутри стога хорошо и тепло! А пищи – вдоволь! Вон – сколько колосков не обмолоченных! А сколько друзей бы я там нашёл! Да, хорошо быть мышью! Но вот и у них есть враги. Коршуны и ястребы так и барражируют над скирдой. А летом – зимой лисы и совы охотятся на мышей. Нет, пожалуй, не буду мышкой».
Разбредутся далеко свиньи – соскакиваю со скирды и опять их собираю в кучу. Но свиньи быстро всё подъедали, и приходилось перегонять их на новые поля, где не было скирд. Это было самое ужасное. Ноги мёрзнут; стараясь согреться, я всё время двигаюсь, бегаю от кочки до кочки на краю поля. А сзади остаются на мёрзлой траве или инее следы. Разгребу иней на кочке, зароюсь ногами в её середину, обложив ноги сухой травой – и так  до следующей погони за свиньями. Или прыгаю сначала на одной ноге, затем на другой. Но всё время погода ухудшалась. Холодные дожди сменились  морозным инеем и первым мелким снегом. Теперь по утрам, провожая меня, мать плакала, предлагала мне свои галоши, но я отказывался, зная, что у мамы одна больная нога и ей будет ещё хуже. Ухожу  за околицу, оглянусь – мать ревёт и крестит меня вдогонку. Я теперь тоже начинаю плакать, проклиная свиней. И так весь день реву, бегая за свиньями.
На одном поле один раз наткнулся на брошенную силосную яму. Собрал невдалеке свиней, а сам забрался в остатки прошлогодней соломы, грея ноги. Вдруг одна нога наткнулась на что-то твёрдое. Разгрёб солому и отшатнулся – на меня смотрели огромные пустые глазницы голого черепа. Я вскрикнул и отбежал на другой конец ямы. Только начал разгр[*цензура*] солому – показалась рука скелета. Заорал что есть мочи от страха и побежал перегонять свиней на другое поле. Видно, замёрзшие китайцы здесь в своё время находили приют…
Наконец мои мучения закончились, и свиней загнали  на зиму в  тёплый свинарник. Матери  Калякин вдобавок к двум парам галош, дал два мешка турнепса и брюквы, а также по мешку ржи и овса. С этими припасами нам опять предстояло прожить зиму в телятнике. Мать и Надя Спирина в закутке телятника к тому времени соорудили шалаш – набили его свежим сеном и соломой. Но холод всё равно донимал нас. Теперь мы все впятером  лежали в телятнике, зарывшись в солому, и грызли замёрзшую сырую брюкву и турнепс, а также рожь и овёс. Печки и посуды, естественно, в телятнике не было, а костёр, который иногда мать и Надя разводили рядом, не особенно выручал нас. Выскочим из телятника к костру - а на улице морозище! Погреем один-другой бок, поджарим брюкву – и опять пулей в свой шалаш.
А  морозы в эту зиму стояли  опять просто  злющие. Наши скудные припасы заканчивались, и мать ревела, причитая:
   - Дети! Выживем ли эту третью зиму в проклятой Сибири! Что мне делать? Как сохранить вас? Боже, спаси нас! Сколько нам ещё мучиться?
Идём в контору колхоза. Зашли. В конторе дым  коромыслом от курящих мужиков. Все пришли утром за разнарядкой на работу. Кому за дровами в лес ехать на быках, кому за сеном - соломой в поля,  кому за кормами в Пономарёвку  или Пихтовку.
Мать с порога в истерику упала перед  Калякиным:
    - Нет  больше сил, нет мочи! Утоплюсь с детьми в  Шегарке  из-за тебя, паразит, душегубец! Пусть на тебе будет наша смерть! Ответишь перед Богом!
Сдался Калякин. Заматерился:
    - В рёбра мать! Оставайтесь, Углова, чёрт с  вами, здесь! Да не мешайте нам работать.
Стали мы жить в конторе - в проходной  комнате на полатях. Полати – доски под самым потолком у входа в комнату: там всегда тепло.  Мы весь день тихонько лежали на полатях, слушали гомон мужиков, глотали клубы табачного дыма.
Был  уже конец зимы.  Мы не выходили на улицу много дней, т. к. окончательно обессилели от постоянного голода. Овёс кончился, мать в отчаянии  не знала, что дальше делать. Шурка в начале года с месяц походил в школу, а затем бросил. Мы с каждым днём теряли интерес к жизни. Нам надоело плакать - голод приглушил все чувства. Все мысли были только о еде.  Какая-то апатия и равнодушие овладели нами. Накрывшись старым материным пальто – в рвани, в лохмотьях,  мы целыми сутками не слезали с полатей. Ногти на руках и ногах выросли огромные, все косматые, во вшах – мы медленно угасали. И, наконец, наступил кризис – предел нашего сопротивления и желания жить! Мать, постанывая, утром не смогла подняться больше на ноги и пойти добыть где-нибудь  на помойках или около свинарника, телятника, курятника  нам что-то съестное.
Прошла неделя, десять дней, две недели, как мы абсолютно ничего не ели. Жёлтые, пухлые,  брюзглые,  косматые – с длинными ногтями на руках и ногах, как у зверей. Вши открыто ползали  толпами по нашим телам, голове,  и даже по лицу, но сил их давить у нас уже не было. Мы были уже в бессознательном состоянии и практически не шевелились.  Живые мертвецы!  Нас могло спасти только чудо! А жизнь в конторе протекала под нами так же. Щёлкал счётами бухгалтер  армянин Мосес  Мосесович.  По утрам, отправляя мужиков на работы, матерился  Иван  Калякин. Гудели, курили махру  бригадиры, ругались и спорили при распределении  быков  сибирячки. Никому не было дела до трёх несчастных, замолкших  на полатях ссыльных. А, скорее всего, может, и догадывались люди, почему затихли дети. Значит,  умирают с матерью.  Ну и что – что умирают? Кого этим удивишь, когда ежедневно  в деревне вывозили трупы  в общие рвы – могилы десятки таких же обездоленных  несчастных  людей, брошенных на произвол судьбы жестокой властью!  А уж сотни китайцев, непонятно за что и почему сосланных в эти двадцать две деревни огромной  Пихтовской зоны -  первые замёрзли, окоченели и погибли от голода. Что удивительно?  Не один из них не осмелился грабить, убивать местных жителей. Они мирно побирались, бродили между деревнями, пытались рыться в снегу и мёрзлой земле, добывая  остатки картошки, турнепса и брюквы, ржи и льна. Первое время китайцам кое-что подавали, но ближе к середине зимы  сибиряки перестали делиться с ними,  и они начали умирать.  А власть равнодушно взирала на массовую гибель китайцев.
Итак, мы умирали.  Как – то ночью мама еле растолкала нас. Она рыдала:
    - Колюшок, Саша, очнитесь, проснитесь! Пока ещё в сознании – давайте попрощаемся! Мы завтра- послезавтра все умрём! Я явственно это видела во сне! Мои родные деточки! Простите меня за всё! Простите, что не сберегла вас!
Мы все трое обнялись и  горько завыли. Солёные  слёзы мамы и Шурки смешались с моими слезами, но вдруг во мне что-то проснулось. Я закричал:
    - Мамачка! Я не хочу умирать! Я не хочу умирать! Я не хочу умирать! Не хочу! Не хочу! Не хочу!
Мы рыдали, целовали друг друга и медленно уходили в мир иной, теряя опять сознание. Но для нас чудо  всё - же состоялось: мы остались живы!  Бог сохранил  и помог нам – в этом я уверен! Нашлась добрая душа в этой  глухой и суровой  деревушке! Учительница  Ольга Федосеевна  Афанасьева  (депутат райсовета)  забежала в контору, заглянула на полати - мы слабо зашевелились.  Маму еле стащили с полатей и привели в чувство. Ей Ольга Федосеевна дала больше полбуханки  хлеба  и нам за щёки сунула по маленькому  кусочку, сказала:
    - Дети! Хлеб не ешьте, а только медленно сосите – иначе умрёте! Потерпите немного! Вас спасут! А вы, Углова, постарайтесь завтра найти меня. Чем могу - помогу!
  Мать, шатаясь, поднялась, заголосила, кинулась в ноги к Ольге Федосеевне, целовала руки, благодарила.  Она осталась, а нас повезли во Вдовинскую  больницу.
От холодного воздуха пришли в себя – голова кружилась. Помню, занесла  в помещение  меня какая-то  женщина, говорит:
    -  А этот ещё ничего - щёки есть! А постарше, видно,  не выживет!
Скинули с нас лохмотья -  и тут я потерял сознание…
В больнице мы оклемались, радовались переменам, повеселели. Через месяц нас Ольга Федосеевна устроила в детдом, куда обычно не принимали детей «врагов народа». Мы  провели в детдоме практически четыре года. Это были, пожалуй, самые счастливые дни  в Сибири. Мы радовались своему спасению и  дышали полной грудью, почувствовав себя нужными кому – то: ведь нас опекали воспитатели и  учителя. Мы тогда ещё не понимали полностью в силу своего возраста, в каком адском котле  жили.  Временно избавившись от голода и холода, мы быстро забыли все невзгоды и несчастья, так неожиданно обрушившиеся на нас. А между тем свирепые репрессии над  людьми  вовсю бушевали  и у нас в деревне Вдовино. Только позже  узнаем, что мы жили в центре большой  Пихтовской зоны, созданной специально для ссылок. Сколько их было – этих зон? Кто знает сейчас и хочет ли знать правду наш народ?  Жизнь скоротечна и всё  быстро забывается  - тем более современная власть все эти репрессии старательно замалчивает. А тогда Сибирь – да что там Сибирь? – вся Россия представляла собой единую тюрьму, единый лагерь, единую казарму, единый колхоз и единую зону ссылок. И кто это придумал и для чего? Большевики, конечно, проклятые большевики! Им нужны были рабы для бесплатного труда по индустриализации России. Им надо было создать в огромной стране атмосферу страха и беспрекословного подчинения властям. Жизнь отдельного маленького человека для тиранов ничего не значила. Главное – государство, а человек в нём – винтик! Только в 1955 году закончилась эта кровавая канитель, когда объявили  ссыльным всех потоков о свободе.
Ещё до войны сюда направляли огромный поток  кулаков  и подкулачников - зажиточных работящих крестьян, которые начали здесь строить новые и обустраивать старые деревни, посёлки и хутора.  Появились леспромхозовские посёлки. Сюда – в Васюганские болота, продолжали методично ссылать  после войны потоки людей, независимо от времени года. Здесь безвинно погибли тысячи  советских граждан! Самое обидно, что во время перестройки  мир узнал всю правду о многочисленных лагерях, тюрьмах, стройках, зонах в России, но нигде и никогда я не слышал ничего о нашей  Пихтовской   комендатурской  зоне. Поэтому считаю большой честью для себя поведать потомкам  об этих ужасных местах, т. к. на собственной шкуре испытал «прелести  советской власти», о которых сейчас, всё  позабыв, жалеют многие россияне.  Рядом с нами жили известные люди – Светлана Бухарина, дочь расстрелянного Николая Бухарина. В Пихтовке, куда я впоследствии поехал учиться в восьмой класс, я жил на одной улице с Анастасией  Цветаевой – младшей сестрой известной поэтессы  Марины  Цветаевой. Здесь же  жила известная  Зара Весёлая – дочь расстрелянного  писателя  Артёма  Весёлого – Кочкурова.  Во Вдовинской  больнице рядом с матерью работали  знаменитые  польские медики – хирург  Дакиневич  Станислав Владиславович и врач  Вацлав  Константинович  Подольский. В двадцати  двух  деревнях  Пихтовской  зоны жили также популярные актёры, учёные, певцы, музыканты.  Были также художники, офицеры, инженеры, экономисты, преподаватели, медики  и масса простых людей. Я знал многих  русских, белорусов, украинцев, евреев, поляков. Здесь было  очень много  китайцев и  молдаван.   А  узбеков, эстонцев, литовцев, латышей, армян, немцев и кавказцев?  Здесь сталинский сапог вовсю топтал души  ни в чём невинных людей.
Директор  детдома  Микрюков тоже был сыном кулака.  Когда мы встретились  с ним через десятилетия в Кисловодске (он отдыхал  неоднократно  в санатории «Кавказ»), то я не узнал его. Этот строгий и недоступный чиновник превратился в жалкого  седого и больного старика. Несколько вечеров мы сидели за рюмкой коньяка, вспоминая прожитое.  Разговаривали, перебивая друг друга, обнимались, плакали. Теперь и он рассказал  правду о себе:
-  Я  ведь  тоже детдомовский! В тридцатом году  с первой партией  вятских  кулаков (а после  с Алтая много прибыло) нас  прислали в Сибирь. Отец, мать, брат и сестра. Все погибли! Я  чудом выжил в детдоме. Баржами тянули от Новосибирска. Тысячи людей. Трюмы барж задраены наглухо. Наверху конвойные с овчарками. Руководят коменданты с наганами на ремнях – звери лютые! Трюмы переполнены, думаю, специально, чтобы гибли люди. Темь, вонь, воздуха нет, теснота немыслимая, духота. В уголке закуток – все туда оправляются  прямо на пол. Лужи мочи. Дети кричат, старики стонут, проклятия. Задыхаемся. Слабые  умирают, кричат. Ад кромешный! Самое главное – за что? Всю жизнь родители горбатились.  Ни дня отдыха не было и вдруг? Что же это за народная власть? Фашисты так не делали со своим народом.
- Борис  Дмитриевич!  Но вы же были  коммунистом – и каким  ещё ярым!  Я же помню – вы ежедневно нам читали  лекции  на линейках о том, какой хороший товарищ Сталин! А теперь?
    - Изверг несусветный этот грузин, Николай!  Я три года воевал против Гитлера. Что скажу?  Первый год войны не хотели наши солдаты воевать,  поэтому  было  почти шесть миллионов  пленных  и  мы  отступали.  Не верь сказкам – солдат, танков, самолётов, пушек и другого оружия  у нас было даже больше, чем у Гитлера.  И никакого внезапного нападения немцев не было – это всё россказни! Мы все знали, что скоро война с Гитлером. Это только для бездарного параноика Сталина было всё  внезапно. Он никого не хотел слушать.
    - А почему  же отступали?  
    - Практически вся армия состояла  из деревенских, а мы помнили расстрелы и репрессии против наших дедов и отцов, которые затеял  Сталин, чтобы он  горел  в  аду  синим  пламенем! Гитлер расстреливал  чужих, да коммунистов и евреев, а Сталин  свой народ без разбора – от маршала до простого колхозника.  Миллионы погибли! Детей даже не жалели – с двенадцати лет сажали в тюрьмы!  Сейчас вот, наконец, наступила гласность  и перестройка. Бог  дал России Горбачёва!  Его имя останется в  истории. Если бы не он - эти  кремлёвские маразматики развязали бы третью мировую войну. В ядерной войне погибла бы не только Россия, но и весь мир!  Михаил Горбачёв вывел войска из  Германии и Афганистана, он открыл «железный занавес» и дал надежду и веру всем народам Союза в лучшее будущее.  И вот что ещё. Я уверен, что в скором будущем будут судить эту преступную партию КПСС  и её верхушку. Правда, они так  засрали  мозги людям, что ещё десятилетия их паршивая идеология  будет мешать  нам - жить  цивилизованно. Но правда всё равно победит!
    - Борис  Дмитриевич! Но ведь мы в Великой Отечественной войне  победили!
    - Конечно, победили!  Но какой ценой? Пишут, что тридцать миллионов советских людей погибли.  А немцы воевали на Востоке, Западе, в Африке и многих других местах, а погибло всего девять миллионов. Это с  гражданскими. Чуешь разницу?  Вот результат  нашего бездарного  генералиссимуса!  В войне погибло шестьсот генералов, адмиралов, командармов. А Сталин перед войной уничтожил  их  тысячу  восемьсот!  Это же надо – верхушку армии обезглавил!  Репрессии Сталина нанесли России непоправимый  урон. Я вот только недавно прочитал труды учёных, которые подняли архивы,  их расследования, подсчёты  и ужаснулся!  Если бы не эти репрессии, население России сейчас было бы  пятьсот  девяносто  миллионов! Конечно, это с не родившимися от убитых. Да, мы  победили.  Начали воевать по – настоящему только тогда, когда немцы повели неправильную  политику против нашего народа. Начали также  уничтожать всех и вся, жечь деревни. Мы поняли, что это враг страшный и нас тоже за людей не считает. Гитлер такой же  дурак  оказался, как и Сталин!  Разозлил  советский  народ,  и началась Отечественная война!  Наш Ванька долго запрягает, но быстро едет!  Дали  немчуре!  Пришёл  с  войны после ранения, а здесь всё по старому – везде ежедневно восхваляют  Сталина и власть комендантская.  И  что я мог делать в то время? Сам знаешь, «с волками жить,  по - волчьи  выть!». Если бы я даже намекнул вам что – нибудь  о  правде нашей жизни, всегда нашлась бы  какая – нибудь  [*цензура*]  и донесла! Не сидел бы я тогда с тобой сейчас за этим столом, а косточки бы мои гнили где – нибудь  далеко отсюда! А доносчиков и сексотов всегда была уйма на Руси.
    -  Ну, давайте про вас. Привезли вас на баржах, а дальше что было, Борис Дмитриевич?
    - Ну вот. Останавливались баржи раз в сутки. Конвойные рассредоточатся на берегу, окружат берег, чтобы не убежали. Выпустят нас - всех шатает, как пьяных. Дадут мужикам лопаты  могилу общую рыть, мёртвых выносят другие. Бабы убирают от  говна  и мочи трюм, застилают  пол травой. Кинут немного хлеба и жмыха – ешьте! Вода в Оби.  Чуть передохнули – снова в трюм! А могила без креста осталась на берегу. Сколько их по берегам Оби и на островах, куда чаще всего причаливали баржи?  Кто считал? Всё забыл народ.
- Борис Дмитриевич! Никто не пытался убежать на стоянках?
    - Как  же? Бежали  самые  смелые, но всех поубивали. Один только, помню, парень  с острова  нырнул в Обь удачно.  Стреляли, стреляли в него конвойные, а он  нырнёт – долго нет. Затем опять вынырнул – и опять под воду. А течение там сильное и недалеко поворот. Уплыл  он - мы все радовались! Так вот. Баржи другие поплыли вниз по течению, а нас выгрузили в  устье  Шегарки. По грязи весенней гнали  вдоль Шегарки  до  места, где  Бакса сливается с  Тоей. Выгрузили – живите, как хотите. Дали лопаты – ройте землянки.  Работали, как проклятые. Осушали болота, корчевали пни, пахали, сено косили. Кто выжил – на следующий год в колхоз! Уже никто не противился. Комендантов вооружённых  сразу трое прибыло – Гонда,  Белокобыльский  и Беликов. Ох, и звери! Сразу заставили мужиков рубить им просторные  избы, чтобы кухня, зал, спальня были, крыльцо высокое от весеннего паводка.  Тюрьму заставили построить – и решётки на окнах нашлись. Наказывали за малейшее прегрешение.  Опоздал на работу – изобьют и в тюрьму!  Сказал не то слово между собой,  осведомитель донесёт и  всё - конец человеку!  Свяжут руки за спиной верёвкой и на телегу. Увезут куда – то. Пропал человек! Страх общий – сегодня его, а завтра тебя! А баб насиловали – и замужних, и девок! Понравилась – взял  силой.
    - Борис Дмитриевич! Да что же это такое? Что это за мужики, что женщин своих отдавали комендантам?
    - Ну вот,  мой – то отец и погиб за жену – мать мою.  Красивая она была. Вот Гонда и стал добиваться её. Отослал отца брёвна волоком таскать от бора до берега реки, а сам к матери. Отец, как чувствовал, а может, мать ему и рассказала, что  Гонда  домогается её. Прибежал домой  в землянку, а там  Гонда.  Дал ему хорошенько отец! Да надо было добить его!  Очухался  комендант, и на глазах матери застрелил отца! Что ему будет? Да ничего!  Вся власть у коменданта. Доложил, видать,  наверх, что  было нападение на него. А мать мою он, [*цензура*],  изнасиловал – таки, через месяц после смерти отца. Пришёл к нам пьяный, кинулся на мать. Мы, ребятишки, ревём. Мать сопротивляется, борется. Я самый старший – кинулся на Гонду, брат помогает. Гонда  ударом сапога загнал нас  всех троих под  деревянные нары и изнасиловал мать.  Мы в крови – ревём, мать рыдает. Палач проклятый! Всю жизнь проклинаю его! Чтобы он горел в смоле в аду! Мать не выдержала позора и  повесилась. А нас всех в детдом, который только что открылся в Усть – Тое.
    - Борис  Дмитриевич! Что вы рассказали. Оказывается, у вас жизнь была  похлеще нашей. А что же с братом и сестрой случилось?
    - Померли они в первый же год в детдоме.  Брат сильно простудился, а сестра от отравления пищей. Всё только налаживалось – ни продуктов хороших, ни медикаментов. А  я из детдома сразу на войну, как восемнадцать стукнуло. Воевал, как  оголтелый, хотя это проклятая власть! Не за неё, а за Русь!  Не везёт нам с правителями.  Сволочная  эта власть советская, отнявшая у меня отца, мать, брата и сестру!  Это только  в последние годы при Брежневе и сейчас – при Горбачёве  нам всем стало лучше  жить,  и  нет  репрессий. А что было при Сталине, да и при Хруще?  Вся страна – зона! Тюрьмы,  лагеря, ссылки,  бесконечный страх, неимоверная бедность. Ни одежды, ни продуктов,  налоги, «добровольные» займы.  У колхозников отбирали паспорта.  Попробуй куда – нибудь уехать! Каждого поросёнка, овцу, курицу, даже плодовые деревья  облагали налогами!  А всех коров уже при Хруще отняли у населения и в  племсовхозы! Говорили – они вас накормят  и напоят. Как же – накормили! Уже даже в семидесятые годы  за чёрным хлебом с трёх ночи занимали очередь.  А о белом и не думали!   А строиться - то почему не давали? Земли что ли у нас мало? Вон, говорят, и у вас полгорода снесли (а какие сады были) и переселили всех в каморки панельные, где кухня – четыре квадратных метра. По очереди семья обедает. Что это за власть народная? Эх! Тошно всё вспоминать!  Не жизнь была, а каторга!  Да – а – а! Что говорить - то?  Не буду расстраиваться, закончу. Так вот, на войне ранило и контузило меня. Там же приняли в партию, будь она трижды проклята! Надо же было как – то выживать!  Прислали после ранения опять сюда, назначили директором детдома, а дальше ты и сам знаешь.
В  1949 году  во Вдовино и ближайшие деревни нахлынула новая волна заключённых. Оказывается, комендатура надумала самостоятельно построить через болота и тайгу дорогу от левого берега Шегарки  к правому берегу  Бакчара. Для чего? Шёл широкий поток заключённых. К  нам из Новосибирска по плохой просёлочной дороге (а это 200 километров) и назад из Пихтовки. Внутри зоны действовали суды комендантские и постоянно наказывали  провинившихся арестантов  за каждую мелочь. Не было покоя никому! Отсюда направляли в тюрьмы и другие пересыльные  гиблые лагеря  на притоки Оби и дальше. Старая дорога летом практически непроходима – топи. Для сопровождения заключённых нужно много подвод, охрана – всё это долго и дорого. А дорога Бакчарская сокращала это расстояние вдвое. Но не учли эти бездарные  НКВД - эшники, как это строительство  обойдётся дорого, трудно, а, главное, с какими жертвами. Спешно у нас во Вдовино  построили  новую большую тюрьму. В селе два пруда - верхний и нижний. Соединялись ручьём, который тёк в Шегарку. Вот на берегу нижнего пруда построили новую  просторную тюрьму с несколькими камерами и решётками на окнах. Провинился перед комендантом, не то слово сказал  или дневную норму не выполнил – в тюрьму. При допросах били, а строптивых забивали насмерть. Ночью отвезут на Тетеринское кладбище и вычеркнут из списка.  Некоторых везли в зональную тюрьму районного села Пихтовки. А оттуда  на острова смерти и северные притоки Оби, коих было не счесть! Весной во время паводка  и осенью, когда льют постоянно ледяные дожди, дорога на Пономарёвку и Пихтовку становилась непроходимая. А заключённые постоянно убегали независимо от времени года. Поймают – в тюрьму и ночью, когда деревня спит, расстреливают прямо в тюрьме, чтобы не возить по тяжёлой дороге – так канители меньше. Движок включат – выстрелы глушить. Поставят лицом к стенке  и в затылок! А другие заключённые ночью при свете керосиновых ламп могилы копают. Всё продумано!
Вспомнил  один вечер. Мы повзрослели. Как – то  собрались у матери  несколько интеллигентных десятилетников, недавно присланных во Вдовино. Уж не помню, какой это был праздник, но им  комендант дал несколько часов отдыха и они собрались у нас. Мать сварила картошки, поставила тарелки с капустой, нашлась и бутылка самогона. Потекла неторопливая беседа. Я с жадностью всматривался в этих людей. И по разговору, и по манере держаться, они не были похожи на  наших деревенских людей. Один из лагерников был офицером  армии. Ещё был учёный, инженер, четвёртый – священник, а двое  других – врачи. Мать расспрашивает:
   - Как вам наше село Вдовино? Старший комендант у нас свирепый. Наверное, вы уже заметили. Много работаете? Хоть кормят вас? После лагерей – то всё равно здесь легче.
Все хором дружно заговорили:
    - Ошибаешься, Анна Филипповна! Жизнь в лагерях много легче, спокойнее, надёжнее, чем в вашей комендатурской зоне. Да и на войне мы все побывали. И там лучше!
    - Чем же? Ведь на войне вас могли убить в любую минуту!
    - А здесь что? Разве не убивают? Ещё как… Постоянно конвой с овчарками, коменданты с наганами на ремнях – звери лютые. Работаем до изнеможения. Нормы ужасные. Не выполнил – бьют прикладами. И летом, и зимой. Одного нашего товарища просто истязали. Очень он уж был худой, хилый. Нормы для него были просто непосильные, и он даже половину не выполнял. А вертухаи считали, что он просто лентяй. Так что они делали? Летом привязывали его верёвками к дереву, под которым был муравейник. Да привязывали так, чтобы босые ноги чуть верхушки муравейника касались. А руки, естественно, связывали. Муравьи ползают по всему телу – кусают, а комары, мошка, пауты  лицо жалят. Бедняга кричит, а конвоиры смеются. Потешатся, потешатся – отвязывают. И так до следующего раза!
    - Сволочи, нелюди проклятые! И где сейчас ваш товарищ? Выдержал всё или как?
     - В эту зиму сгинул. А дело было так. Обморозил он руки – ноги, ещё больше ослаб от такого питания (одна баланда). Не стал выходить на работу. Его бьют, а он просит, молит конвоиров, показывает им гноящиеся руки от обморожения – все в струпьях. Не могу, мол, ими не только работать, а уже больно шевелить - гангрена началась. А они всё равно его выгоняют в лес на работу. Вот он в лесу как – то заплакал, заорал: «Будьте вы все прокляты Богом, и ваша власть поганая,  и ваш Сталин!». Схватил правой рукой топор, а левую  ладонь на бревно. Как рубанёт! Ладонь то и отлетела! Взвыл он от боли, кровища хлещет, а конвоиры дубасят его прикладами и сапогами. До смерти забили!
    - Что делается? Откуда такая жестокость в людях?
    - Сверху всё это идёт, Анна Филипповна, сверху! Там злодей сидит, и такие волчьи законы в стране устанавливает.
Десятилетники ещё очень долго  разговаривали на разные темы, но больше о политике, которая мне ещё не была понятна и просто неинтересна. Разошлись поздно. С большим сожалением я узнал через некоторое время от матери, что один из наших десятилетников – врач, повесился  в лесу на берёзе прямо во время работы. Уж что там произошло, и почему у него не выдержали нервы – не знаю.
Уже перед самым освобождением - в 1954 году я узнал всю правду о строительстве  Бакчарской  дороги. Один из заключённых, прибывший в 1949 году с большой партией  зэков на её строительство,  и оставшийся на вечное поселение во Вдовино после заболевания туберкулёзом - высокий, худой  и всегда мрачный  белорус  Кадол,  жил на нашей улице  у одной женщины.  Мы как-то вечером остановили его:
    - Дядя  Кадол!  Ну,  расскажите нам о дороге, которую вы строили? Говорят, что там сейчас вдоль неё  ведьмы летают, черти и лешие хохочут ночами. Это правда?
Кадол присел  рядом, приветливо посмотрел на всех и тихо начал:
    -  Можно и рассказать. Вижу, как вы все повзрослели.  В  стране начинаются перемены. Вы должны знать правду. Да и настроение у меня впервые отличное. Был у врача. Она осмотрела меня и сказала, что я выздоравливаю. Отсидел  я, значит,  пятнадцать лет в тюрьме, можно сказать,  ни за что!  Скрипел, терпел, ждал, надеялся – выжил!  Наконец, освободили!  Ну,  думаю: скоро увижу свою родную Беларусь!  Зачитали приказ - поражение в правах и ссылка на вечное поселение. Думал, что сойду с ума!  Но опять перетерпел. Значит, судьба моя такая! Привезли нас в товарных вагонах  в Новосибирск и пригнали к вам  во Вдовино. Дело было летом. Деревня понравилась - зелень, река, пруд, лес.  Ну, думаю, жить можно. Это же не тюрьма. Может, ещё и семью заведу. Куда там.
    - А что не получилось? Деревня наша и впрямь красивая, а женщин одиноких – уйма.
    - Так - то оно  так! Но знал бы я, что меня ожидают худшие времена. Погнали нас на работу, а там…. ад  кромешный!
    - Неужели в тюрьме лучше! У нас вон как коменданты пугают Колымой и Воркутой!
    -  Да в Воркуте я сидел в тюрьмах и работал на шахтах! Уверяю – на Бакчаре  у вас было хуже! Как я вывернулся оттуда после двух лет каторги – не знаю!  Спасибо туберкулёзу! Хоть немного поживу, а может, Бог поможет, и выживу! Сейчас медвежий жир употребляю с мёдом. Дал старик Саватеев. Говорит -  выживешь!
    - Ну,  расскажите про  Бакчар. Мы живём рядом и всякого наслышались.
    - Ну,  вот что я вам скажу. Дорога ваша Бакчарская страшнее всех тюрем и лагерей, в которых я побывал.  Из  Вдовино нас погнали в лес  к Пономарёвке – километров  двадцать отсюда. Посреди большой поляны  начали строить бараки. А первое время жили в шалашах. Часть зэков строят бараки, а большую часть начали гонять на строительство дороги. Валим весь лес  подряд по обочинам  пилами поперечными, рубим топорами, тягаем на верёвках к  слани.  Укладываем  ряд в ряд. Тонут в болоте  наши брёвна.  Какой-то инженеришка выбирает путь  посуше. Так и виляет наша дорога, как бык  поссал!  А ширина - чтобы две телеги разъехались. Топь, брёвна оседают, добавляем ещё слой на слой. Воду пили болотную, еда – баланда: мука ржаная и картошка. Котёл на костре – баланда готова. Обедаем по сигналу. Спим в шалашах. Пауты,  комары, слепень, мошка  заедает. Все  распухли. Начались поносы кровавые, истощение, смерть. Многие не выдерживали – убегали.
- Ну и что? Много убежало?
    - А куда убежишь далеко? Сзади конвойных несметное число. А вперёд и по бокам  сплошное болото! Сколько утопло в трясине – не счесть! А кого поймают перед Пономарёвкой (дорога – то одна!) - там и застрелят! Так наша дорога и продвигалась понемногу вглубь тайги.  А  сбоку  дороги  могилы без крестов! За этим строго следили коменданты, чтобы следов особых не было. А могилы… Выкопают в трясине яму и в воду в портках труп.
- Без гробов?
    - Какой там гроб! Разве нас за людей считали? Хуже собак обращались! Если норму дневную не выполнил – избивали. Строптивых, кто пытался что – то сказать комендантам, наказывали  ужасной  смертью. Разденут донага, привяжут верёвками к дереву и на весь день – ночь оставляют. Оводы,  комарьё, мошка сосёт кровушку. Кричит бедный во всю глотку ночь и день. Сердце разрывается! Всем наука! А конвойные ухмыляются. Звери лютые. Какая их баба родила? Есть ли среди других народов злее наших  выродков?  А к утру крик всё тише и тише, затем только стон.  Утром  снимают белый труп  без единой кровинки!  Страшное  зрелище! Столько смертей там было ежедневно! Новых  заключённых из Пономарёвки   присылали на их место.
    - Как это всё терпели? Почему не бунтовали?
     - Да,  раз не вытерпел один барак зимой. Им давали спать только шесть часов в сутки и заставляли работать по две смены.  Так вот, барак  поставили далёко от остальных  прямо в головке стройки. Пока мы дойдём  колоннами  утром  туда  до начала строительства -   они  должны были произвести подготовительные работы. Расчистить снег, который выпал ночью, подготовить материал и инструменты, зажечь костры, накипятить воды, наварить баланды  и т. д. А надо сказать, что туда посылали  самых  строптивых. И вот как – то утром нас не  поднимают, не строят. Весь день провалялись  голодные и не пошли на работу. Думаем, что за чёрт? Только к вечеру стало конвойных видимо - невидимо!  На следующий день всё стало ясно.  В первом бараке взбунтовались – убили  девятерых  охранников!  Барак взяли штурмом. Человек тридцать убили при штурме! А дальше что было, лучше вам не знать!
    - Нет, нет, расскажите!  
    - Ладно!  Только,  девки, где надо, зажимайте уши. Так вот, пригнали  остальных  бунтовщиков  со связанными руками  к  нам  почти голыми по морозу. Всех  нас построили, окружили в три кольца охраной с собаками и начали издеваться над ними на наших глазах.  А они уже не сопротивляются. Еле шевелятся, все лежат в снегу окровавленные.  Их убивают на наших глазах, чтобы, значит,  остальным  неповадно было больше бунтовать.  Звери,  звери!  Вспарывают им  животы…отрезают уши…  носы….члены… выкалывают глаза…травят собаками…добивают прикладами. Всех растерзали!  Обезумели совсем, сволочи!  Нелюди,  подонки!
    - Да - а – а. Что творится? Почему всё это?  Ну, а с дорогой что?
    -  Зимой – то строительство тоже не прекращалось. Гораздо быстрее всё шло. Сколько обмороженных было!  Умирают, кричат, заживо гниют в бараках. Гангрена ног, рук.  Вьюга, пурга, морозы сорокоградусные, а нас всё равно гоняют.  Грелись у костров. А весна пришла – наша дорога опять утонула в трясине. Начинай всё сначала – слань  на слань! И что за дурак  удумал эту проклятую дорогу строить?  Меня через два года спас туберкулёз. Врачей иногда присылали. Вот один из них и обнаружил его у меня и ещё  у двух  десятков человек. Чтобы всех не заразить, посоветовал  оттуда  туберкулёзников убрать.  Ну, кого куда отослали, а меня во Вдовино.  Смирный я был, старательный.  Комендант сжалился.  Врач ему сказал, что через год  всё равно  умру.
Мы ошеломлённо молчали.
А дорогу всё – таки построили. Сейчас ездят по ней на  Иксу, Галку, Бакчар  и Васюган. Кто ездил, видели - черепа появляются, кости из трясины. А  после двенадцати часов  ночи  над  дорогой  якобы летают бесшумно  бледные шары. Говорят - это души умерших заключённых.  И слышны вой и стоны над всей дорогой.  Жутко!  Поэтому все боятся и дотемна стараются проскочить.  Ещё говорят, что дорога медленно погружается опять в трясину. На костях она!  Долго не просуществует.
Уже через несколько лет после освобождения  я узнал, что  Бакчарская дорога исчезла в трясине и ездят теперь опять по старой. Тысячи людей погибли на ней!  И всё  напрасно! Как и сама  бестолковая и бесчеловечная советская власть! Кровавая власть, подлая, лютая! Большевики - подлые создания! Ничего  более бесстыжего,  лживого, мерзкого и  гадкого  не было на земле! Всё на лжи, крови, страхе! Ни в одной стране мира правители  так не любили свой народ  и  массово  уничтожали его…
Николай Углов, 23 сентября 2018:
Бывают в жизни встречи...

                        
Только что вернулся из круиза. Это стало возможным только благодаря моим русскоязычным читателям из Канады и Германии. Премного  благодарен  им!  В России же перестали читать. Особенно молодёжь – им это неинтересно. Куда не глянешь -  все уткнулись в телефоны-смартфоны. Интернет победил книгу.  А, может, обленился народ? Ведь чтение – это тоже труд.  Допускаю, что, возможно, и третье -  всем не до этого:  беднеет  народ.

Туристы на теплоходе, в основном, пожилые люди. Присматриваемся друг к другу, знакомимся. Выделяется пожилой, седой,  интеллигентный  мужчина, который громким, поставленным голосом, всегда что-то рассказывает окружающим. Его грамотная речь привлекает и моё внимание. Чувствуется – этот человек знает много.
Так вот,  утро начинаю с пробежек на верхней палубе теплохода. Моя норма – 20 кругов, т.е. четыре километра. Туристов на верхней палубе в это время немного. Большинство -  сразу в кресло, некоторые потягиваются и пытаются делать зарядку. Замечаю – ко мне присматривается, сидя в кресле, какое уже утро тот интеллигент-незнакомец, пытается что-то спросить. Я на бегу перед ним извиняюсь, т.к. во время тренировки ни с кем не разговариваю - могу, остановившись, простыть на ветру, который всегда есть на верхней палубе.

Как-то пришёл с женой в конференц-зал по объявлению судового радио  -  «Встреча с интересными людьми». Ба – мой незнакомец! Более двух часов слушали, затаив дыхание, этого  удивительного  человека, с невероятно живыми, для его возраста, глазами. Замечательный  рассказчик обладает великолепной памятью,  знаток истории, эрудит и… настоящий артист!  Так и есть!  Бобыльков  Андрей Аркадьевич. Девяносто один год! Живая история театра!  Ветеран войны и труда, театровед, режиссёр, член Союза писателей,  журналистов и театральных деятелей,  сценарист, актёр.  Снял более десятка фильмов. Встречался с Хрущёвым,  Брежневым, Андроповым и неоднократно с Горбачёвым. А я очень уважаю этого человека, открывшего нам мир, и убравшего «железный занавес». Кстати, единственный президент, который не воевал за границей. Более того, прекратил войну в Афганистане и вывел миллионную группировку войск из Германии. Только за это надо отдать дань уважения этому человеку, а его костерят на каждом углу. Забывчивый у нас народ…
Андрей Аркадьевич  работал заместителем знаменитого  руководителя театра  БДТ  режиссёра  Г. А. Товстоногого.  Напомню:  Георгий Александрович Товстоногов -  народный артист СССР,  Герой Социалистического труда, Лауреат Ленинской, двух Сталинских и двух Государственных премий СССР.  А Андрей Аркадьевич, работая заместителем этого знаменитого режиссёра, управлял всей хозяйственной деятельностью театра: актёрами и обслуживающим персоналом (более 500 чел.), поездками, костюмами и пр. Там же начал одновременно постигать  азы актёрского  ремесла.  Шесть лет проработал в Пятигорской студии  телевидения, впервые открывая её.  Одновременно руководил народным театром в Железноводском Доме культуры медицинских работников и драматическим коллективом в техучилище посёлка Иноземцево.  Как военный писатель, освещал в центральной прессе события чеченской войны. Затем была Амурская студия телевидения, Белоруссия  с  самой молодой  областной филармонией в стране.
Короче, познакомились мы с  Андреем Аркадьевичем, подружились – даже на экскурсии вместе ездили. Как-то спросил его:
   - Андрей Аркадьевич! У Вас такая богатая биография, сотни – тысячи встреч с интересными людьми, многочисленные командировки во все районы нашей необъятной России, тысячи статей и рассказов, очень много интересных эпизодов. Так? Почему Вы всё это не объедините в одну толстую книгу (да простите мне такое выражение), и не поместите в интернет? Вас будут читать тысячи читателей, Вы оставите своё имя в истории, и … даже будете получать за это денежки?
Он мгновенно ответил:    
- Николай Владимирович! Даже не рассматриваю этот вопрос! Если Вы были на моей лекции, то поняли, что своими публикациями  я  помогаю попавшим в беду людям. Там я привёл только пять историй, а их в жизни у меня было очень и очень много! Так что… ни слава, ни деньги! Главное кредо моей жизни – помощь простым людям!
Особенно мне было интересно узнать, что Андрей Аркадьевич, как и я – бывший детдомовец, выходец из простой семьи, в молодости работал кочегаром на волжском пароходе «Цюрупа». Далее неутомимая энергия и кладезь знаний  привели Андрея Аркадьевича в БДТ им. Горького. После нескольких ужасных событиях, о которых я опишу позднее, он вынужден был покинуть любимый театр. Позднее  стал директором «Ленкома», зам. директора Пушкинского театра. Десять лет он успешно преподавал в школах свой предмет «Искусство речи», ездил со своими литературными программами по стране. Дружеские отношения у него были со многими знаменитыми артистами, но особенно Андрей Аркадьевич выделяет дружбу с  Кириллом Лавровым.
Были в его жизни и свои «пороги». В 1959 г. его принимают в ряды КПСС, а через два года исключают «за политическую близорукость», и отстраняют от всех работ.  Когда по- настоящему разобрались в анонимке - через год восстанавливают в партии и на телевидении. И сделал это зав. общим отделом М.С. Горбачёв.  Ровно через десять лет повторяется история  – опять злостная анонимка!  И опять «персональное дело»! Андрей Аркадьевич  начал бороться, защищая свою честь артиста и журналиста. В 1975 году опять восстановлен в рядах партии.
Через десять лет возникает третье «персональное» дело»!  И опять по анонимке! Как много в стране завистливых  и подлых людей! На его защиту стали ведущие артисты театра, партбюро и сам беспартийный!!!  Георгий Александрович Товстоногов. Его отстояли! Но потрясение от несправедливости было настолько велико, что на некоторое время  от болезни  у него отнялись ноги,  и пропала речь. С трудом восстановилось здоровье, но сил в борьбе со злом у Андрея Аркадьевича уже больше не было, и он ушёл из обожаемого и любимого коллектива театра БДТ! Теперь Андрей Аркадьевич понял, что однопартийная система пожирает сама себя.
Всё это было очень близко мне, т.к. я в жизни испытал не меньшее зло – будучи малолетним ребёнком, меня с мамой и братишкой сослали в Сибирь за то, что наш отец – командир Красной армии, будучи раненым и обмороженным, попал в плен к немцам. Сталин же сказал:
    - «У нас пленных нет! Есть предатели!».

Андрей Аркадьевич  заинтересовался моей  темой репрессий. Предложил перейти  в Санкт-Петербургский Союз журналистов – на что я согласился, отдав ему своё удостоверение журналиста. Я подарил ему книжечку «Сломанные судьбы», которую взял в рейс. Через пару дней он мне сказал:
- Скоро закончу свою книгу.  Будет здоровье и время – попробую сделать постановку по одному из твоих рассказов, которые ты мне дал. Мне они очень  понравились.
Обещал, по возможности,  публиковать отрывки из моих книг в Альманахах и  газетах.
Даже предложил шутливо:
     - А в газете «Завтра» Проханова не желаешь публиковаться?  
На что оба расхохотались.    
По прибытии из круиза, сразу отослал ему  в Санкт - Петербург  романы  «Годы безвременья» и «Горькая чаша судьбы», повести «Эхо далёких лет и «Сполохи юности», а также «Таёжные рассказы».
Жду с нетерпением  реакции этого прекрасного человека на мои книги  и … жду в гости. Андрей Аркадьевич обещал приехать, т.к. всего год назад он отдыхал в санатории М.Ю. Лермонтова в Пятигорске, и ему там очень понравилось.
Николай Углов, 28 декабря 2017:
Поздравление

Мультимедийное издательство Стрельбицкого

сегодня в 17:34
Вам:

Уважаемый
Николай Владимирович!

Коллектив Мультимедийного издательства Стрельбицкого сердечно поздравляет Вас с Новым годом и Рождеством Христовым.
Пусть в новом году все у Вас будет хорошо. Здоровья, благополучия, мира, шикарных творческих свершений!
Мы с Вами славно поработали в 2017 году - издано 11 Ваших книг, и очень рассчитываем, что плодотворно проведем в такой замечательной компании ещё много-много лет.
Спасибо Вам!
В 2017 году мы издали более 2000 книг наших авторов.
При этом свято соблюдая наши принципы: «С уважением к автору, быстро и качественно».
На книготорговом ресурсе «Андронум» помимо наших с Вами книг появились книги ещё 16 ведущих издательств: мировые бестселлеры и произведения восходящих звёзд. Согласитесь, неплохое окружение формируется.
А посему верим в Вас и ждем от Вас новых произведений, новых успехов и творческих взлетов.

Искренне Ваши,
Коллектив
Мультимедийного издательства Стрельбицкого
Николай Углов, 4 декабря 2017:
Ваша книга  «Горькая чаша судьбы» 978-620-2-02005-3 выпущена

19 ноя в 11:01
Вам
:
[email protected]
INFORMATION_FOR_AUTHORS.pdfPDF
Здравствуйте, уважаемый Николай Владимирович Углов!

Поздравляем с выходом Вашей книги! Электронная версия книги доступна для скачивания в Вашей учетной записи автора.

Мы сожалеем, что Вы не захотели воспользоваться нашим специальным предложением по приобретению книги. Поэтому, как ранее было сообщено, рыночная цена Вашей книги составит 54.80 € евро.

Как автор, в дальнейшем Вы сможете заказать свою книгу со скидкой в 15%, посетив наш книжный онлайн-магазин morebooks.de.

Пожалуйста, в дальнейшем всегда указывайте номер Вашего проекта (595) и ISBN Вашей книги (978-620-2-02005-3).

Благодарим за сотрудничество и желаем успехов Вашей книге.
Заказывай свои книги здесь:
www.morebooks.de


LAP LAMBERT Academic Publishing
is managed by:
OmniScriptum AraPers GmbH
Haroldstraße 14, D-40217 Düsseldorf, Germany Managing Directors:
Dr. Wolfgang Philipp Müller

Amtsgericht Düsseldorf • HRB 81623








P.S.
Это уже четырнадцатая книга. В Германии издаётся «Детство в ГУЛАГе» (Франкфурт-на-Майне), а теперь новый роман «Горькая чаша судьбы» (Дюссельдорф).  В США (провинция Онтарио) – «Годы безвременья» и «Путинизм в России» (штат Северная Каролина). В Канаде «Годы безвременья» и «Таёжные рассказы» (Торонто). Остальные  книги прочитать легко: на Яндексе набрать ЛитРес Николай Углов (или Озон, Амазон и т.д.)

Ваша книга «ТАЁЖНЫЕ РАССКАЗЫ» опубликована в Канаде.

20 ноя в 23:13
Вам
:
[email protected]
Здравствуйте Николай Владимирович!
Поздравляем Вас с выходом книги!
Ваша книга «ТАЁЖНЫЕ РАССКАЗЫ» готова и опубликована:
  http://www.lulu.com/shop/nikolay-uglov/tayozhniye-rasskazy/paperback/product-23354116.html
Книга выставлена на нашем сайте и включена в каталоги издательства.
ПРИГЛАШЕНИЕ НА ПРЕЗЕНТАЦИЮ.
Мы рады пригласить Вас в Торонто на презентацию Вашей книги, при том, что издательство покроет все расходы, связанные непосредственно с организацией презентации. Дайте знать, если у Вас появится возможность приехать, и мы обговорим детали.

С уважением,
Главный редактор издательства
1415 Limberlost Road,
Huntsville, Ontario P1H 2J6,
CANADA


                             Вам:  5.10.17г    10 час11 мин.
                         Здравствуйте Николай Владимирович!
Поздравляем! Ваша книга «Путинизм в России. Все хотят править нами, пока не понесут вперёд ногами»  теперь доступна для заказа в магазинах ЛитРес, Amazon, Ozon, ТД Москва, Google  Books, Booksland, Lib,aldebaran.ru, iknigi, на мобильных приложениях Everbook, МТС, Билайн в формате принт-он-деманд (печати по требованию).
Электронный вариант стоит 200 руб., печатный – 323 руб.
Мы добавили возможность купить книгу в печатном виде на специальную страницу для продвижения Вашей книги.
Чтобы Ваша книга хорошо продавалась, делитесь этой ссылкой с друзьями и знакомыми в социальных сетях с помощью специальных кнопок в правом верхнем углу страницы.
Статистика продаж
Вы можете самостоятельно отслеживать статистику продаж своей книги. Для этого Вам нужно зайти в свой кабинет, кликнуть ПОД книгой «Путинизм в России. Все хотят править нами, пока не понесут вперёд ногами» на кнопку «Редактировать» и в выпадающем меню выбрать графу «Статистика». Данные о продажах по печатным книгам, продающихся в магазинах, будут обновляться ежемесячно: после 15-го числа месяца, следующего за отчетным. То есть если Ваша книга появилась в продаже в ноябре, то статистика по ней будет доступна после 15 декабря.
Как рассчитываются авторские отчисления с продажи книги в формате принт-он-деманд
При продаже книги в формате «печать по требованию», магазины перечисляют нам 60% от установленной розничной цены книги за вычетом налога на добавленную стоимость (18%). Из перечисленных нам денег оплачивается стоимость печати книги в типографии и доставка книги от типографии до магазина (это себестоимость книги, она зависит от количества страниц и веса книги). Оставшаяся сумма распределяется в соответствии с договором на публикацию: 20% - агентские, 80% - авторские отчисления. При этом с 80% авторских отчислений издательство заплатит за автора взносы в ПФР и ФОМС.
Вывод авторских отчислений
Напоминаем, что вывод авторских отчислений возможен, когда сумма к выплате Правообладателю составит 1000 рублей. Если у Вас одновременно находится в продаже несколько книг, то Вы можете вывести деньги, когда совокупная сумма авторских отчислений по всем продаваемым позициям достигнет 1000 рублей. Если же сумма, заработанная Вами в этом месяце, менее 1000 рублей, то мы добавим ее к заработкам будущих месяцев.


                             Вам: 4.12.17г.  9 час 08 мин.
                  Здравствуйте Николай Владимирович!
Ваша книга «Соленое детство в зоне»  Том 1 Детство в ГУЛАГе» (446 стр.) и Том 2 (510 стр.) « Жизнь – борьба») выставлена на продажу в интернет-магазинах Литрес, Ozon.ru, Amazon, ТД "Москва" (moscowbooks.ru), Google Books (books.google.ru), Bookz.ru, Lib.aldebaran.ru, iknigi.net, Bookland.com, на витринах мобильных приложений Everbook, МТС, Билайн и др.
Электронный вариант первого тома стоит 320 руб. печатный – 500 руб., второго тома – 350 руб., печатный – 540 руб.
Мы добавили на сайт вашей книги ссылки на магазины, в которых она представлена: Данные о продажах Вашей книги за текущий месяц будут доступны в первых числах следующего месяца. Для отслеживания статистики Вам нужно зайти в свой аккаунт, кликнуть по кнопке «Редактировать» под интересующей Вас книгой и в выпадающем меню выбрать графу «Статистика».
Напоминаем, что вывод денег к Вам на банковскую карту или электронный кошелек возможен, когда сумма к выплате Правообладателю составит 1000 рублей. Если у Вас одновременно находится в продаже несколько книг, то Вы можете вывести деньги, когда совокупная сумма авторских отчислений по всем продаваемым позициям достигнет 1000 рублей. Если же сумма, заработанная Вами в этом месяце, менее 1000 рублей, она будет полностью учтена в следующем месяце.
Издательский отдел
Николай Углов, 17 августа 2017:
Литературные страдания
Николай Углов
За последние десять лет мной написаны несколько произведений. Это, в первую очередь, роман  "Годы безвременья",  написанный по детским дневникам в годы моей ссылки в Сибирь.  Далее – две повести: "Сполохи юности" и "Тропинки первой любви".  А  также шесть книг рассказов - "От судьбы не уйдёшь", "Путешествия", "Сибирские рассказы", Жить без болезней",  "Ведьма", «Публицистика». На выходе повесть "Эхо далёких лет".

Все эти книги в продаже. В ЛитРесе,  на Amazon.com., Ozon.ru, ТД "Москва", Google  Books, Booksland.com, Lib .aldebaran.ru, iknigi.net, на витринах мобильных приложений Everbook, МТС, Билайн и др. В электронном варианте они стоят от 149 до 200 руб., в книжном (по заказу): в 2-2,5 раза дороже.



Роман «Годы безвременья» издаётся в Канаде и США!

В литературном конкурсе в Германии «Лучшая книга 2016г.» роман «Детство в ГУЛАГе» занял второе место в разделе «Публицистика». Я его переработал, значительно сократив, и добавил несколько новых глав. Назвал книгу «Годы безвременья».

В апреле с.г. с разницей в два дня мне поступило два интересных предложения от главных редакторов издательских и литературных агентств из  штата Северная Каролина (США) и г. Торонто (Канада) об издании романа «Годы безвременья» (352 стр.)
Мной заключёны  договора с издательствами  в США и Канаде сроком действия на один год (с учётом пролонгирования) об издании романа «Годы безвременья».

Цитирую выдержку из договора Канады – практически совпадает с договором из США:

«Предусмотрено размещение книги в интернетной системе печати по заказу. Отсутствие письменной просьбы со стороны автора прекратить договор будет являться основанием для его автоматического продления. Издатель обязуется организовать печать, рекламу книги на сайте издательства и высылку книги заказчикам по мере поступления заказов. Издатель обязуется выплачивать автору 10% от цены проданных книг. Автор может печатать свою книгу в других издательствах без ограничений. Розничная цена книги назначается издательством. Разногласия в связи с этим договором могут быть решены в соответствии с законодательством провинции Онтарио или местным законодательством в стране проживания автора, в соответствии с выбором автора».


Что сказать? Конечно, доволен!  Не зря жизнь прожил и слеп 10 лет над компьютером. Это мой основной труд в память об отце, невинно загубленного сталинским режимом, и о маме (её девичья фамилия Углова – в память о ней взял этот псевдоним).

В заключение – о «Проза.ру». Я очень разочарован сайтом. Много раз участвовал в его конкурсах, посылая свои произведения. Истратил около сотни тысяч руб., получив в ответ более десятка Альманахов и вдвое больше дипломов. Кроме этих бумажек  ничего не добился. Они мне нужны? Я давно вышел из такого возраста, когда радуются таким вещам. Итак, меня здесь не заметили. На сайте побеждают почему-то откровенные бездари. В других издательствах России и Украины (изд-во Стрельбицкого) меня отметили, разместив восемь книг в ЛитРесе, Амазоне, Озоне и др.
От всего этого осталась горечь и недоумение…


Итак, думаю, всё же оправдалось предсказание аналитика Вячеслава Костикова (АИФ):
«Ознакомился с книгой «Годы безвременья».  Читать её страшнее, чем «Один день Ивана Денисовича». Дело в том, что книга написана по детским дневникам автора. По дневникам, которые он вёл до освобождения в 1954 г.  В какой-то мере эти записи можно сравнить со знаменитым «Дневником Анны Франк». Напомню: еврейская девочка вела свой дневник с 1942 по 1944 г. в тайном убежище одного из домов Амстердама, где её семья спасалась от фашистов. Дневник был опубликован после войны и произвёл огромное впечатление. В предисловии к  русскому изданию в 1960 г. Илья Эренбург назвал его «обвинительным актом».
                            
Станет ли подобным документом «Годы безвременья»? Или мы опять прикроем глаза?»


Филолог Людмила Зайцева написала в рецензии:
«Уверена: книга «Годы безвременья»  в будущем будет не только издаваться, но по ней будут сниматься фильмы, подобные «Вечному зову»…


Книгу заметили за рубежом, а в коммунистической России – пока нет! Но я надеюсь…


Только вот вспоминаются слова моего любимого поэта Н.А. Некрасова и прямо ранят в сердце:

Вынесет всё - и широкую, ясную
Грудью дорогу проложит себе.
Жаль только - жить в эту пору прекрасную
Уж не придется - ни мне, ни тебе...


© Copyright: Николай Углов, 2017
Свидетельство о публикации №217080300763
Николай Углов, 28 марта 2017:
«Караул устал!»
Кузнецов (Углов) Николай Владимирович родился 26 июля 1938 года в  г. Кисловодске Ставропольского края. Член СЖ – уд.№ 48964  и СП РФ – уд.№1709. 2013г.- карточка Международного союза журналистов (уд. ВА – 24499).  
В 2013г издал двухтомник романа «Солёное детство в зоне» (тир. 616экз. 740стр.) – весь тираж  подарил библиотекам Кавминвод  (Железноводск, Пятигорск, Ессентуки, Кисловодск). Издал небольшим тиражом роман «Детство в ГУЛАГе» (430 стр.)  
В Германском международном литературном конкурсе русскоязычных авторов "Лучшая книга 2016" -  Россия (финалист Николай Углов "Детство в ГУЛАГе"). Приняло участие 800 авторов из 20 стран мира. Книга издаётся в Германии.

Издал роман "Годы  безвременья" (330стр.),  повести  "Сполохи  юности" (170 стр.) и «Тропинки первой любви» (180 стр.), книги рассказов «От судьбы не уйдёшь» (165 стр.), «Путешествия» (180 стр.), «Сибирские рассказы» (150 стр.), «Жить без болезней» (80 стр.) и «Ведьма» (190 стр.)

Все книги уже в продаже на Amazon.com. , в ЛитРесе, Ozon.ru, ТД "Москва", Google Books, Booksland.com, Lib.aldebaran.ru, iknigi.net, на витринах мобильных приложений Everbook, МТС, Билайн и др


                                           Аннотация
                            к роману «Годы безвременья»
Цена электронного варианта  – 200 руб., печатного – 470 руб.

Началась война. Отец главного героя — офицер Красной армии, будучи раненым и обмороженным, попал к немцам в плен. Ему дали 10 лет лагерей. Жену с двумя малолетними детьми сослали в Сибирь. Семья терпит неимоверные трудности — голод, холод, побои и унижения от комендантов. От гибели семью спасает первая учительница малышей и помещает в больницу, а затем в детдом. Герой полюбил чтение книг и заводит дневник, где описывает все события, которые легли в основу книги.



                                           Аннотация
                        к повести «Тропинки первой любви»
                                         цена - 149 руб.
В сибирском таёжном селе в детдоме зарождается любовь между воспитанниками Колей и Ниной. Труд, учёба, чтение книг, песни, драмкружок – всё это объединяет подростков. Став взрослыми, они не раз встречаются, но происходит несколько размолвок. Но сколько должно пройти времени, чтобы понять, что они значат друг для друга?

                                                Аннотация
                                  К повести «Сполохи юности»
                                           Цена 200 руб.
В книге описываются события жизни героя, охватывающие период с 16 до 26 лет.  Нищета, неустроенность, страдания и метания юноши  сменяются [*цензура*]ганскими поступками, дерзостью к родным, пьянством  со сверстниками. Сколько же времени и сил надо потратить, чтобы преодолеть все жизненные коллизии и стать нормальным человеком?

                                         Аннотация
                        к книге «Сибирские рассказы»
                                    Цена – 149 руб.
В книге мемуаров описываются голодные послевоенные годы автора в глухой сибирской деревне. Мальчишкой шести- пятнадцати лет прожиты трудные, но и прекрасные годы детства. В серии рассказов проявляется и закаляется  характер подростка. Множество трагических случаев - голод, обморожение, падение с деревьев, неминуемая гибель от животных и зверей, пожары,  трагедии на воде и в лесу, всё-таки оканчиваются благополучно для подростка.  Годы пребывания в детдоме заложили основные черты для будущей созидательной жизни нашего героя. Интересны встречи со многими замечательными людьми. В деревне наблюдаются многочисленные и необъяснимые случаи мистики. Особое место в рассказах занимают сцены рыбалки и охоты в сибирской тайге.

                                          Аннотация
                           к рассказам «От судьбы не уйдёшь»
                                        Цена – 149 руб.

Часть рассказов о сложных взаимоотношениях мужчин и женщин, о любви и изменах. Есть рассказы о встречах со знаменитыми людьми, о здоровом образе жизни, о поездках героев в интересные места, есть научно исторические рассказы. Охота, походы в горы  и родная природа – это тоже интересно. Особое место занимают рассказы о детских воспоминаниях и пережитых нелёгких временах.

                                            Аннотация
                                  к рассказам  «Путешествия»
                                           Цена - 149 руб.

Глазами туриста и путешественника рассказывается о чудесных местах СССР, а затем России. Непревзойдённые красоты Севера, Сибири, Дальнего Востока, Юга и Центра России заставляют восхищаться человека. Поездки по рекам страны и странам СНГ завораживают путешественника. Родная природа и сбережение экологии – вот главные мотивы рассказов. Большое место уделено путешествиям по многочисленным странам мира. Интерес к жизни других народов, экзотическая природа, потрясающие экскурсии – всё это заставляет читателя думать, мечтать, сравнивать.

                                                     Аннотация
                                            К рассказам «Ведьма»
                                                     Цена 200 руб.
Послевоенное время. Деревушка в глухой сибирской тайге. Местное население – малограмотные невежественные люди,  искренне верящие в нечистую силу. В деревне действительно происходят необъяснимые явления и события. Автор пытается определить их суть.

                                             Аннотация
                               К рассказам «Жить без болезней»
                                             Цена 200 руб.
На основании своего многолетнего опыта тренировок автор делится секретами оздоровления организма.  Жить не болея и быть здоровым – вот его девиз!

P.S.Стоп – заканчиваю! На «Проза.ру» ничего не добился – здесь побеждают бездари (читать присылаемые альманахи тошно). Почему? Не знаю. Из «Проза.ру» убрал более 400 произведений, вошедших в издаваемые книги (это требование издательств). Осталась «труха».
Зато меня заметили в трёх издательствах (в том числе и в Германии). Я безмерно счастлив! Недаром просидел 10 лет за компьютером, хотя и полу ослеп на левый глаз. Читайте мои труды! Всё взято из моей долгой, трудной и интересной жизни! Ничего «не высасывал из пальца», как делают многие авторы. Всем здоровья и удачи!
Маргарита Шульман, 8 сентября 2016:

У пользователя еще нет подарков

Николай Углов не состоит в клубах.

17 августа 2017 в 23:37
 
15 сентября 2016 в 21:46
 
Жаловаться на пользователей могут только зарегистрированные пользователи.